Запрет.

Запрет В комнате витал сладковатый запах масла, что впитался в платье Амабелль, пробиваясь через тяжёлые церковные запахи ладана, принесённые священником. Перед ней стояли двое юношей — столь разные, но одинаково привлекательные. Хобелло, как оживший мраморный идол, стоял уверенно, без тени смущения. Его тело, выточенное с мастерством, казалось украшением, и в его глазах горел огонь насмешки. Ральф же был почти эфемерен, словно ангел, сбросивший небесные одеяния. Светлая кожа, мягкие черты — и в его взгляде скрывалось недоумение, а в его душе пылал огонь. Контраст между ними лишь усиливал притягательность момента. Оба они были уязвимы перед ведьмой. Два искушения, застывшие в ожидании её воли. Священник, стоя перед своим главным грехом, шептал: — Это грех… — Его голос дрогнул, словно молитва, обращённая в пустоту. — Я не должен… Амабелль сделала шаг вперёд, её пальцы коснулись его руки — холодной, напряжённой. Он вздрогнул, но не отстранился. Вместо этого лишь глотнул воздух, ощущая, как тепло её ладони проникает в его душу, отравляя его волю. Хобелло усмехнулся. — Ральф, ты дрожишь, как свеча на ветру. Но тебе ли не нравится это? Священник зажмурился, и его грудь поднималась тяжело, как у человека, задыхающегося от нехватки воздуха. Но, наконец, он взглянул на неё — его глаза были полны боли и желания, словно он осознавал, что вот-вот нарушит свой обет. Ещё шаг. Их дыхания переплелись. — Не… — слабое сопротивление исчезло, когда его губы отчаянно нашли её губы. Это был не поцелуй — это была борьба. Борьба с собой, с судьбой, с Господом. Его руки, дрожащие от сомнений, теперь сжимали её, словно боясь отпустить. Хобелло, наблюдая за ними, не скрывал насмешки. — Думал ли ты, святой отрок, что однажды окажешься в чреве самого искушения? Ральф не ответил, его дыхание стало прерывистым. Жаба, что приняла облик юноши, склонился перед ведьмой, лёгким движением распустил завязки её чулок и коснулся губами бёдер, сняв с неё платье, сжал грудь ведьмы и оставлял огненные поцелуи, как искры, что мимолётно исчезают. — О, моя госпожа, — произнёс он с искренним весельем. — Мы же не можем оставить бедного священника наедине с его муками? Поднявшись, он подошёл к Ральфу, с улыбкой, как будто знал, что будет дальше. — Ты моё горе, — пробормотал он, касаясь его подбородка. — Не стоит грешить в одиночестве… Давай-ка помогу. — Взгляд Хобелло был направлен на руки юноши, которые сами пытались справиться с желанием. Ральф замер, лицо его пылало. — Что… что ты говоришь? Мужчина с мужчиной… Он осёкся, почувствовав прикосновение пальцев на своих ягодицах. — Представь, что я всё тот же жаб — но куда более привлекательный, чем ты думал, — прошептал Хобелло с хитрой улыбкой. Амабелль, наблюдая за ними, провела языком по губам, привлекая их внимание. — Ну же, мои милые, не стоит медлить… Ночь долга, но искушение ещё длиннее. Хобелло замедлил своё движение, наслаждаясь моментом. — Что же ты боишься, святой мальчик? — шептал он, едва касаясь его щёк. — Неужели не любопытно? Ральф вздрогнул. — Я… Хобелло не дал ему договорить. Он скользнул ниже, сжимая его запястья, не давая отстраниться. Ральф выдохнул, словно утопающий, но не пытаясь спастись. — В тебе столько сомнений, — продолжал Хобелло, прижимаясь к его шее. — Но разве не мечтал ты познать грех хотя бы раз? Амабелль слегка улыбнулась. — Бедный ягнёнок, — сказала она, подзывая его к себе. — Не стоит так долго бороться с неизбежным. Её голос был сладким, как ладан, и одновременно тягучим, как мёд. Ральф перевёл взгляд на неё. Его грудь тяжело вздымалась, а руки сжимались в кулаки, словно он пытался удержать свою веру. Но это было бесполезно. Амабелль протянула к нему руку, и он, не колеблясь, опустился перед ней на колени. Пути назад не было. Он был во власти ведьмы. Ночь утопала в сладостном грехе, и теперь, когда запреты были разрушены, жажда не могла быть утолена столь быстро. Амабелль лежала, раскинувшись на ложе, её дыхание было глубоким, удовлетворённым, но глаза, мерцающие в полумраке, выдавали неутолённую жажду. Хобелло, довольный, улыбаясь, провёл ладонью по изгибу её тела, словно восхищаясь произведением искусства. Его пальцы оставляли лёгкие следы, напоминая о минутах наслаждения, что уже стали частью этой ночи. Но не все ещё познали грех в полной мере. Ральф лежал рядом, его грудь вздымалась в тяжёлых вдохах, но он всё ещё не пересёк черту так, как этого желали ведьма и её демон. Он был осквернён, но не полностью разрушен, и в этом заключался их последний триумф. Хобелло усмехнулся и, лениво потянувшись, перевёл взгляд на юношу. — Бедный ягнёнок, — протянул он, касаясь его щеки. — Ты испил глоток, но разве не жаждешь напиться до дна? Ральф дрогнул, его губы приоткрылись, но слов не последовало. Только взгляд — испуганный, но в то же время полыхающий пламенем, что его же и пугал. — Мы же не можем оставить его страдать в полумерах, не так ли? — её голос был шелковым, медовым, опасным. Хобелло хищно улыбнулся и, не дожидаясь ответа, лёгким движением заставил юношу опуститься на подушки. Его прикосновения были неспешны, почти нежны — в этом была скрытая насмешка, но и обещание. — Закрой глаза, — прошептал он. — Пусть грех войдёт в тебя сам. Амабелль, наблюдая за ними, лениво провела рукой по его плечу, словно благословляя это безумие. В её глазах сверкала тьма, а в улыбке таилось удовлетворение ведьмы, что довела свой ритуал до конца. Ральф больше не сопротивлялся. Пути назад не было. Хобелло опустился ниже, и его прикосновения, мягкие и настойчивые, поглотили его тело. С каждым движением он ощущал, как его prick отзывается на это искушение, как неизвестная доселе страсть переполняет его, и сам он уже не мог отличить, что является грехом, а что наслаждением. Хобелло был подобен тени, плавно скользящей, и его действия всё более уводили Ральфа от всего, что он знал, заставляя его терять остатки сопротивления. — Тебе нравится? — прошептал Хобелло, его слова были полны лукавого веселья. Его глаза сверкали огнём, а движения становились всё более уверенными. Амабелль в это время наклонилась, сжимая его губами, лаская ртом и языком, поглощая целиком больше не невинного священника. Ральф позволил себе утонуть в этом греху. Он протянул Амабелль на край ложе. Склоняясь перед ней, он почувствовал, как её руки тянутся к его лицу, и как её пальцы мягко, но уверенно касаются его губ. Он же, в свою очередь, опустился ниже, следуя её направлению, его движения были неуверенными, как у новобранца, впервые вступающего в бой. Она молчала, её тело было полотно для его изучения, и каждый её вздох подсказывал ему, как идти дальше. Он ощущал тепло её кожи, тот магический аромат, что исходил от неё, и искал, что же скрыто глубже. Пока её руки не возвращались к его лицу, направляя его туда, где мир был совсем иным. Он ощущал трепет её дыхания, её затаённую силу, и это открытие было ему чуждо и знакомо одновременно. Смущение не могло скрыть его влечения, а её голос — шёпот, который говорил ему, куда идти и что делать. Это было первое погружение, первая попытка соединить их тела не через запреты, а через тайну, и его нерешительность таяла, как снег на солнце. Ральф, казалось, перестал сопротивляться. Его тело стало тяжёлым, и каждый вдох приносил не только страсть, но и сладостное расслабление, как если бы он погружался в небесную тьму, утопая в объятиях ведьмы и жабы. Когда его руки нашли опору на плечах Амабелль, он почувствовал, как её сила вливается в него, как волна, затопляющая его разум. Он не знал, был ли он ещё священником, или давно стал просто мужчиной, ведомым своими желаниями. Хобелло, взглянув на Ральфа, усмехнулся, понимая, что его искушение завершилось. Он поддерживал его, лаская, его прикосновения были мягкими, но уверенными. Тело Ральфа дрожало в ответ, как струна на инструменте, который он давно забыл настраивать. Амабелль, с наслаждением наблюдая за этой трансформацией, склонилась к его уху, её дыхание было горячим и ласковым. — Ты больше не святой, — прошептала она, поглаживая его грудь. — Теперь ты мой, как и он. Ральф почувствовал, как её слова проникают глубже, чем любой поцелуй. Он открыл глаза, в которых теперь горел не страх, а огонь. Он мог не только сопротивляться, но и наслаждаться тем, что происходило. Он был обретён. Обретён в их объятиях. В этот момент, когда мир растворился, Ральф больше не думал о запретах, о грехах. Он был здесь. С ними. И не было пути назад. Хобелло коснулся его подбородка, вглядываясь в его глаза, и, словно получив одобрение, продолжил их игру. Но Ральф уже не нуждался в словах. Он погружался в это вместе с ними, с каждым их движением, с каждым дыханием. Он чувствовал себя живым как никогда, поглощённым этим грехом, в котором он обрел не только удовлетворение, но и долгожданную свободу. Звезды за окнами начали тускнеть, и ночь всё глубже поглощала их. Но для Ральфа эта ночь стала той, в которой он навсегда отпустил свои обеты, навсегда изменив свою душу. Завершение этого мгновения было тихим, но полным. И в этой тишине не было ни сожалений. Всё стало одним моментом — тем самым, где искушение и утешение слились в одно целое. Примечание: Prick — в эпоху Шекспира и в литературе 16 века использовалось как эвфемизм для мужского полового члена. Слово было частью разговорного языка и часто применялось в контексте юмора, сарказма или сексуальных намёков, завуалированно указывая на интимные темы.