Часть 1

Стянуть бесформенную кофту оказывается непосильной задачей, но он, как истинный мазохист, не упускает случая, чтобы еще разок погрязнуть в собственном самоуничижении. Пак шепчет тихое «ладно, погнали» и стягивает с себя огромный кусок ткани. И, видимо, делает это вместе с собственной кожей, потому что взгляд в зеркале мечет искрами ужаса и омерзения. Чимин пристально с толикой оценивающего пессимизма (хотя он любит утверждать, что реалист до мозга костей) смотрит на жирные бока, собирающиеся гармошкой. «Как у шпица» – любят подхихикивать его отец и брат. Смотрит на растяжки, побелевшие с годами и новоявленные – красные. Оттягивает кожу, причиняя боль, но не обращает, на это никакого внимания. Хочется просто взять и оторвать от себя кусок – лишь бы не было этого отвратительного зрелища каждый день в зеркале. Да, сломался. Да, ненавидит. Нет, поделать ничего не может. Воспитанный по принципу «правильна та ссанина, которую тебе в уши с каждого угла льют», он каждый раз с отвращением смотрит в зеркало, но не понимает почему именно. Понимание пришло позже, когда повылазили все эти новомодные: «толерантность», «бодипозитив», «абьюз» да «буллинг». Стандарты красоты, вешаемые на уши длинной лапшой, с годами запутываются на шее тугой петлей собственного непринятия и самоотторжения. Даже немного не подходящее под принятые нормы тело вызывает панику и страх стать предметом насмешек и всеобщего порицания, чего уж говорить о Чимине с его шпицевским складом. Хотя, усмехается как-то подобной мысли Пак, ему даже не нужно напрягаться, чтобы искать издевки на стороне, он и сам прекрасно справляется с тем, чтобы иной раз унизить себя за то или иное несовершенство. С 15 до 16 лет сидит на 23 разных диетах. Помогают, конечно, все, но не с похудением, а с получением гастрита, хронических болей в поджелудочной и окончательно спущенным в унитаз здоровьем. Его идеальный план, скрупулезно составляемый подростковым максимализмом в голове, «до 18 похудеть, а там и жизнь наладится, ключом забьет, и друзей много появится и красивым стану» идет испещринами, как желейные ляжки паутиной растяжек с новоприобретенными килограммами. Как следствие – вагон комплексов и маленькая тележка «почему я такой ужасный». После приходит осознание, что от этого, как и от себя самого, никуда не деться. Смирение влияет хорошо: здоровье чуть приходит в норму, психика отдыхает от натиска собственноручно проводимой аутопсии. Была бы воля, он лично над собой экзекуции каждый день проводил, чтоб добить. Но вкупе со всем этим, приходит и всепожирающая пустота, как пакман хозяйничающая внутри его души и откусывающая сочные куски. Чимина подкашивает сильнее, чем размер XXL на бирке каждой шмотки, висящей в шкафу. Вечера проходят в воскрешении воспоминай и оплакивании своей молодости, в которой он был беззаботным счастливым ребенком, понятия не имеющим, что такие слова как «жиробасина» да «свиноматка» вообще существуют применимо к людям, жалении себя и рефлексии по пунктам бесталанности, никчемности и непривлекательной внешности. Как вишенка на торте – формируется четкий костяк в лице экзистенциального кризиса и отсутствия какой-либо тяге к жизни, жизненной цели и мечты. Пак каждый день ковыряется чайной ложечкой в собственных загнивающих мозгах, поливает себя грязью, смешивает с ней, ведь он и правда страшный, он и правда жирный («толстый» слово неподходящее – слишком ласковое), он и правда моральный инвалид, и идиот, думающий вкривь и вкось о неподходящих вещах. Ведь все нормальные люди просто живут, просто радуются и нет в них этого «что дальше», «что делать» да «почему я такой» каждую секунду молоточком отбивающиеся в голове. Смысл бы хоть какой-то найти, чтобы чуть меньше рыдать, чтобы дыра в груди, оставшаяся кратером после его метеоритного дождя из колючих слов, хотя бы стежками затянулась. И пускай они и пары минут не продержатся, но эти пара минут будут его, чиминовым, мигом освобождения. По ночам и когда напивается, открывает темную сторону: стонет, мечется, в тревожности своей погибает каждый раз. Отчего-то мысли появляются странные, что ну это все, не нужна ему ни жизнь, ни что-то с ней связанное и лучше бы его вообще не было. Но Чимин слишком упертый, чтобы кончать с собой, да и страшно – не за себя, за родных, которые этот ужас пережить не заслужили. Поэтому существует (не живет, конечно), поэтому с болью встает по утрам, хотя она и припечатывает обратно к кровати, будто ему по два десятикилограммовых утяжелителя на каждую голень привязали. Самое худшее приходит к Чимину под покровом ночи, почти подбивает на паническую атаку, заставляя делать рваные вдохи через раз – собственные нереализованные амбиции. Откуда это чудо появилось и почему зреет зеленым ростком в груди, он без понятия, но хочет его с корнем выкорчевать. Почему ему, такому жалкому и ничтожному, коим он себя на пожизненно заклеймил, хочется сделать что-то выдающееся? Почему он думает, что людям показать что-то может? Научить чему-то? Подать пример? Он, конечно, только в своей идеологии правильной в этой жизни и уверен, по остальным фронтам – минус. Почему это кому-то еще должно быть интересно – ответа нет. Ни таланта, ни тяги, ни трудолюбия, хотя откуда им взяться, он даже не понимает в каком направлении жить и развиваться хочет. А когда думает, что есть куча людей более умных, более харизматичных, более талантливых с четко сформированной целью и наслаждающихся в своих стремлениях, окончательно уходит в себя и забивается в угол перепуганным котенком. Плачет все выходные, встает с кровати только чтобы рот в очередной раз набить, а в понедельник идет в институт как ни в чем не бывало, улыбается однокурсникам и рассказывает, как продуктивно провел уик-энд за просмотром аниме в жанре сенэн. Отчаяние подбирается, обвивает цепь вокруг глотки, но на шаг отступает, когда он впервые смотрит выступление трио рэперов, кажется пару лет назад сформированной айдол-группы. Тонет в них и на кой-то миг даже становится чуть живым, ведь о проблемах думать не успевает, его буквально контентом закидывают. Больше всего ему нравится Хосок. Когда тот танцует, ему под дых дают с такой силой, что грудина ломается, Чимин сидит в шоке и не понимает, что вообще можно назвать реальностью, что вообще существует в этом мире. Явно не он, Пака уже давно нет: он растекся патокой в его плавных движениях и осознании, что тлеющая на дне с пятого класса любовь к танцам, зарывается на метровку могильной ямы, неспособностью реализовать – танцор из него ужасно паршивый. Через полгода он все-таки находит в себе силы и узнает о каверденс команде, которые практикуют и классические стили танцев, и кучу других направлений для разных возрастов. Загорается желанием так, что дышать не может, но боится до хрипа в груди. Чимин записывается на пробное занятие и попадает в свой личный ад. Людей много, все хорошо танцуют, а у него в программе шоу «коровы на льду». Боится расплакаться прямо там, поэтому меньше думает и больше пытается ногами двигать – получается отвратительно, деревянно и все не впопад, он сам от себя такого не ожидает. Когда-то ведь занимался и хопом и современными, и бальными, даже пару раз в узких направлениях в мастер классах участвовал. Еле как заставляет тело двигаться, до последнего старается, изможденным себя делает максимально, но все равно не доволен собой настолько, что завыть прямо перед тренером в зале готов. Приходит домой, валится на кровать, даже не переодеваясь и не принимая душ, долго думает ни о чем и задается вопросом нахуй он вообще туда пошел. Вечером ест чипсы с сухарями, запивая то пивом, то колой, а после сумерек утыкается в собственный локоть и горько плачет: не воет, как обычно, а скорбит по себе. Наутро Чимин проводит себе трепанацию, выуживает из головы все зачатки и запрещает думать о танцах, старательно убеждая себя, что так лучше, что у него все равно ничего бы не вышло, а тут и денег нет, и времени учеба много отнимает. Ломается первый раз, когда ему пишет администратор и зовет участвовать в проект. Сумма терпимая, время – выходные, хоряга жуть какая интересная. Чимин врет, что по учебе завал и ему чисто физически некогда, закрывает диалог и долго в стену смотрит. На плакат Хосока. Ломается второй раз, когда зовут на бесплатный мастер класс по хоряге только дебютировавшей группы с уникальным для к-попа концептом. Смеется, стесняется, отказывается, признается, что неловко – его какой раз зовут, а он времени найти не может. Врет опять. Ночью заснуть так и не получается: грудь сама собой путами стягивается, горячее сердце болит, накаляется до предела и выгорает тусклым пламенем. Опять плачет в подушку, каждый час переворачивая ее на другую сторону, потому что лежать мокро. В какой-то момент он регистрируется в твиттере – палисаднике срачей и исторических истоках всех мемных коллизий, перетекающих в другие соцсети. Люди растаскивают, а твиттер срут, что жуть как мелочно, по мнению самого Чимина. Хотя регистрируется громко сказано – откапывает один из цветастых блокнотов, что пылится на полке с максимум одной заполненной страницей, вычитывает свой старый пароль, закатывая глаза на цепочку первых букв из названий любимых сериалов и заходит на старую страницу. Там подписок человек 40 и все как на подбор – то конченые одноклассники из старых школ, то какие-то мемные акки, безразборно подписывающиеся на все подряд. Пак чистит полночи все посты, отписывается от всех и начинает жизнь твиттерского червя, потому что не знает какой херней себя еще занять – ничего уже не вызывает эмоции. И вот не понятно: то ли он очерствел за годы самоистязания и убеждения себя же в собственной ничтожности, то ли это менталочка дала сбои по всем фронтам. «Вы не можете оскорблять себя, вы должны любить себя, свое тело и относится к себе с уважением!» – появляется в его ленте кем-то лайкнутый пост, пока он в рот закидывает очередную зефирку, и вызывает возмущенное негодование. Во-первых, почему эта распиаренная и банальная фраза собрала столько лайков остается загадкой твиттерской черной дыры. Во-вторых, само содержание претит его сформированным циничным взглядам по отношению к себе и самой компании «лав ерселф», расфорсенной за последние годы на волне свободы взглядов и идей, а также позитивного и доброго отношения, про толерантность упоминать не стоит – пол мира как с ума посходило. Чимину, в силу своего воспитания, примера в лице родителей с закостенелыми взглядами на жизнь и непробиваемости собственных взглядов и мнения, которое у него имелось на каждую дырку в футболке, ты только спроси, он тебе затирать про смысл жизни семь часов подряд будет и еще диссертацию напишет, почему жизнь – хуйня, а люди – хуйло. В общем, не к нему это. Да, уважать уважает. Да, толерантен. Да, понимает. Но, когда ему так открыто указывают, что он, видите ли, делать с собой и собственным отношением должен, то тут уж увольте – глаза выколоть хочется. Лет семь ненависти к себе, приправленные материнским «тебе бы похудеть, и такой красивый мальчик был бы!», сменяющиеся безразличием и пустотой внутри, самобуллинг и долгие ночи в саморефлексии с подливой из слез одним «люби себя» не вытравишь. Даже из уст кумира. Приди к нему завтра домой Хосок и скажи нормально к себе относиться, он ему в лицо смачно плюнет и за дверь выставит. «Люби себя? А не пойти бы вам нахуй?!» – шипит Чимин и зло клацает по клавиатуре пальцами в сахарной пудре, набирая комментарий. «Вы думаете это так просто, взять и полюбить? Думаете, что стоит кому-то сказать, что ты достоин большего, что только ты есть у себя и главное, чтобы ты любил себя и все, заклинание сработало и тебя уже не тошнит от собственного вида в зеркале? Уже не тянет блевать от собственных слов и действий? Скажет мне это кто-то левый, любимый человек или даже кумир, которого я уважаю, и ответ будет один и тот же – нахуй идите со своими медовыми речами». Долго думает, стягивает зубами корочку с потрескавшихся губ, которые начинают кровоточить, держит палец над кнопкой «отправить». Стирает. Слез больше не было. Чимин все что можно уже по себе оплакал. Устал. Начать заниматься спортом легко, тяжелее – держать планку и делать это систематически. Про хождение в зал нет и речи, несмотря на то, что люди ползут туда с конкретной задачей ухаживать за своими телами и избавляться от лишнего, у Чимина это вызывает панику и отторжение – не дай бог кто-то увидит его складки, потную спину и краснеющее от занятий лицо. Нормально, да. Естественно, еще бы. Самоуничтожающе, абсолютно. Боль в мышцах, тянущая и приятная, отвлекает, ему даже нравится, а время, затрачиваемое на упражнения, растяжку и отдышку, помогает меньше думать о всякой чуши, выкручивающей самобичевальные тумблеры на максимум. С едой дела обстоят гораздо хуже – сколько ни старается, отказаться от всякой гадости не получается, особенно сладкое цепляется приторными ручками за косяк его жизни и визжит «не уйду, сука, пока у тебя жопа не слипнется». В итоге он забивает и просто уменьшает количество принимаемого, исключает соль и сахар и старается жевать овощи, побольше пропаренного и низкокалорийные продукты. Через полгода, долгие, блять, полгода спорта и кривого питания (у него так и не получилось запретить себе, так что Чимин наплевал на это, и просто добавил количество упражнений и подходов, в томительном ожидании обострения гастрита) Пак смотрит в зеркало и, наконец, видит еле заметные изменения: талия чуть вырисовывается, второй подбородок прячется почти полностью, а икры на ногах, если напрячь, становятся каменными. Ключиц так и не видно, руки в обхвате не потеряли ни на йоту, а живот обвис вместе с ляжками. Он приходит в ужас, когда понимает, что даже если скинет все это с себя, то кожа обвиснет. Если ему очень повезет, то когда-нибудь Чимин приведет ее в более-менее божеский вид, но скорее всего все это останется с ним навсегда, как неприятное напоминание. Чимин больше не плачет. Слез не осталось, лишь непоколебимая уверенность продолжать. Что-то громко щелкает, и Пак окончательно признает: помочь себе может только он сам. Упасть, заявив, что ты в отчаянии, легко, захлебнутся в слезах еще проще, а подняться? Чимин подняться пробовал, пробует и будет пробовать. Стоит, трясется на хиленьких ножках, как новорожденный жеребенок, но своего не отпустит, не даст больше слабину. Ведь к земле опускаться совсем не хочется, ему бы до солнца дотянуться, а там будь что будет.