Часть 1

      Звук бурлящей в чайнике воды тихим набатом раздавался по кухне. Было темно, и только одинокая свеча горела на столе, освещая небольшой букет завявших красных хризантем, подаренных каким-то поклонником.       Она больше всего любила камелии.       Девушка неслышными шагами подошла к столу и взяла в руки опавший лепесток цветов. Невесомый, слегка засохший по краям. Легкая, печальная улыбка появилась на тонких губах.       А он приносил ей розовые камелии каждый раз.       Сакура подавила тяжелый вздох, вернулась к плите. Кофе без сахара и молока по привычке. Как давно она хотела перестать его пить? Она уже не мыслит своей жизни без кофе, горячо обжигающего каждый раз стенки горла и оставлявшего терпкое послевкусие. Послевкусие кофе сложно перебить чем-то долгое время, и этот факт Харуно знала.       Как и сложно перебить его присутствие в ее жизни.       Тепло от кофе в руках расходилось по всему телу, оставляя легкое блаженство и дрожь — мебель контрастировала с уже потеплевшей кожей. Она потупила свой взгляд в стену, будто бы пытаясь найти ответы. Какие тут могут быть ответы, если нет четко сформулированных вопросов?       Сакура Харуно никогда не была трусихой.       Она не побоялась бросить вызов своим родителям, запрещавших связывать жизнь с музыкой. Молча поступив в университет мечты на отделение фортепиано, восемнадцатилетняя Сакура провела линию между семьей и собой. Родители не приняли ее выбор, но, что странно, помогли обустроиться в новой квартире. Она впервые почувствовала себя свободной от стальных оков. Ино Янамака провела ее в мир безудержного ночного веселья, переходящего в утренний сон на парах. Сакура смелая, ведь не побоялась нагрубить профессору, наводящего удрученный страх на студентов, когда тот пытался завалить ее. Справедливость буквально текла в ее крови. Она была уважаема не только преподавателями, но и студентами. Ино бесилась, что Харуно занималась лично с деканом Сенджу. «Ты подаешь большие надежды, Сакура», — всегда говорила Цунаде. А она лишь пожимала плечами, отводя взгляд в сторону. Теперь диплом с отличием лежал где-то на полках ее шкафа, а работа исполнительницы радовала.       Сакура Харуно никогда не была слабой.       Ей двадцать пять и за ее спиной много пережитого дерьма. Сакура не была слабой, но чрезмерная эмпатия доставляла ей горькую на вкус боль. Она поддерживала всех друзей, забывая про собственные эмоции, дрожала за их благополучие. Она героически держалась на похоронах Асумы-сенсея, не забывая поддерживать и Шикамару, и Чоуджи, и Ино. И чуть позже, сидя в туалете, вытирала навязчивые слезы с впалых щек. Она нежно гладила плачущую из-за Узумаки Хинату по спине, а затем, закрывшись в небольшой студии, горько давилась слезами и мечтала, чтобы Хьюга наконец улыбнулась по-настоящему. Сакура пыталась помочь Саю выбраться из пучины лицемерия и потери собственного «я», выслушивая его душераздирающие речи. И потом, сидя на холодном полу, глушила в себе пустоту сигаретным дымом. Харуно невероятно выносливая, несмотря на слезы. Сильные ведь тоже плачут.       Сакура Харуно никогда не знала своих слабостей.       Или не хотела их видеть. Но он раскрыл все ее слабости и стал самой большей из них.       Отходя от забвения, Сакура устремила свой взгляд на тихую гладь кофе, в которой отражалось мирное пламя свечи. Она быстро допила уже холодный напиток — сколько она так просидела? — и, схватив со стола ароматную свечу, двинулась в гостиную. Свет выключили до завтра, но Сакура не могла сидеть сложа руки.       На дворе был декабрь, и крупные хлопья снега кружились за окном. Сакура замерла, наблюдая за их ровным полетом. Она всегда любила зиму, вопреки тому, что родилась весной во время благоухания вишни. Может быть, в душе Сакура была еще ребенком, но ловить снежинки теплыми розоватыми от холода губами уже вошло в ее привычку.        В такие моменты она вспоминает студенчество: как вместе с Наруто они закидывали снежками вечно хмурого Учиха, и даже он не мог в те моменты сдержать улыбки, пусть и скромной; как с другими группами лепили гигантского снеговика; как прибегали в промокшей одежде на пары и слушали нотации от Какаши-сана, что «это беспечно по отношению к своему здоровью».       Это были хорошие времена.       Подойдя ближе к окну, она отодвинула светлый тюль, заглядывая куда-то поверх домов. С десятого этажа вид завораживал. Потушив свечу, она вновь посмотрела на окно, запотевшее в некоторых местах. Сакура ласково взглянула на нарисованную небольшую лягушку. Наруто бы оценил.       Она мельком бросила взгляд на уставшее, почти изнеможённое лицо. Работа хоть и была любимой, но Харуно была человеком, а не бессмертным роботом.       Захотелось наполнить уютную квартиру классикой, которую Сакура так любила. Дебюсси, Чайковский, Шопен — иногда, чтобы успокоиться, Харуно играла их сонаты. Ноты привычно лежали на полке в коридоре после рабочего дня, осталось только взять их. Поддавшись какому-то резкому порыву, она резко повернулась.       Тело сковало цепями.       Угольно-черные глаза смотрели прямо в душу.       Он сидел за фортепиано, подпирая голову рукой, покрытую тонкой кожей перчатки. Уголки губ мужчины поползли вверх, когда выражение лица Сакуры выдало полное ее удивление и недоумение.       — Добрый вечер, Сакура.       Бархатный и низкий голос эхом прокатился по комнате. Она представила себя со стороны: выглядит как маленькая провинившаяся девочка перед родителем. Мужчина неотрывно продолжал смотреть на Сакуру, наклонив голову. Он всегда смотрел на нее с неподдельным интересом, внимая, как то появляются, то исчезают складки на нежной коже, как нервно закусывает нижнюю губу почти до крови в напряжении, и как нефритовые глаза избегают его властного взгляда. Ему нравилось играть с ней в кошки-мышки, но куда интереснее было просто смотреть на уязвимую девушку, в домашней майке, едва прикрывавшей бедра и длинные ноги.       — Убирайтесь, — злобно прошипела Харуно.       Мужчина скептически поднял бровь. Ее руки подрагивали от злости. Как он может просто так врываться в ее дом?       — Не пожалеешь о сказанном? — он специально растягивал каждое слово, раздражая Харуно. Сакуре хотелось раствориться в воздухе от его тяжелого взгляда. Или спрыгнуть с десятого этажа.       Он встал из-за пианино и медленно надвигался на девушку.       — Я не желаю вас видеть в своем доме, господин Учиха, — сжала кулаки так, что ногти почти вошли в ладонь.       Учиха.       Наверное, Сакура никогда не сможет спокойно жить из-за Учиха. Их аристократическая красота, отменные манеры и мужественность иногда не сочеталась с дрянным характером.        Первой любовью Сакуры был Учиха Саске. Хорошим другом со старших курсов — Учиха Итачи. Даже сейчас на работе ее начальником стал Учиха Изуна.       Их огромный клан медленно затягивал в свои паучьи сети. Преступные паучьи сети.       Связать судьбу с мафией — пойти по незаконной тропе. И Сакура как никто иная осознавала это.       Мужчина продолжал надвигаться, а Сакура и не думала убегать. Он все равно догонит, и она это проверяла не один раз. Грубый и донельзя педантичный. Сакура рвано вздохнула, когда он, возвышаясь над ней на почти две головы, подошел вплотную.       — Пользуешься моими духами, — тепло от его руки застыло на тонкой талии Сакуры. Он грубо схватил ее за подбородок и провел большим пальцем по ярким губам.       —Мадара… уходите…— и бровью не повел.       Руки Учиха Мадары всегда были мозолистыми и черствыми. Он не раз оставлял неглубокие царапины, заживающие на коже Сакуры неделями.       Руки Учиха Мадары не раз совершали грязные дела.       Он зажал ее в ловушке. Теплые и длинные пальцы оглаживали изящную скулу и сминали ткань футболки на талии. Маленькие ладошки Сакуры уперлись в широкую грудь. Она слегка сжала черную вололазку, неприлично обтягивающую его красивое тело. Мадара незаконно красив, но самолюбие было видно невооруженным глазом. В его словах всегда чувствовалась надменность и бесконечное отрицание чужого превосходства.       Сакура млела от его ласковых поглаживаний, но разум все еще оставался на месте. Она сильнее надавила на мерно вздымающуюся грудь, отодвигая его в сторону. Он был недоволен, но все же отпустил ее, оставляя после себя ледяной шлейф и смолистый запах дорогих сигар. Отошел в сторону.       Сакура вновь взглянула в бездну его обсидиановых глаз. Он вожделенно продолжал рассматривать ее, как любимую картину.       — Зачем вы пришли? — бросив, она вышла в коридор за нотами, оставляя высокую фигуру у окна. Мадара оперся на него мощным плечом, повернув голову в сторону молодой девушки, полуприкрыв темные глаза. Он словно подбирал ответ, приоткрыв обветренные губы, по которым тут же прошелся языком.       — Я хочу послушать, как ты играешь, — он увидел, как в удивлении поднимаются уши Сакуры, и она резко поворачивается всем корпусом к нему. Маленький носик Харуно неприятно сморщился, и медленными маленькими шагами она вернулась в гостиную.       — Разве не вы на дне рождения Саске отрицательно отозвались о моей игре? — Мадара любил играть чужим настроением. Недостаток своих эмоций ему нравилось дополнять ее экспрессией, а Харуно лишь жалко велась на дешевые провокации.       Тогда, на дне рождения младшего Учихи, она играла для именинника концерт на фортепиано, так обожаемого другом детства. Гости были в восторге от завораживающей игры, мама Саске даже пустила слезу. Крестный Итачи, Изуна, тогда и предложил девушке работу в главном театре Токио.       И только Мадара, пройдя мимо, безразлично заметил, что она играла хуже, чем его бабушка.       А покойная бабушка Мадары играть не умела совершенно.       Тогда, в августе, она впервые испытала к нему жуткую неприязнь. А он впервые увидел ее нахмуренные брови и закушенную губу.       Вопреки этому, он присылал после каждого концерта розовые камелии в ее гримерку.       Вторая прямая встреча Сакуры Харуно с этим человеком закончилась разбитой губой и кровоподтеками на ягодицах. Учиха Мадара показал, что бывает с теми, кто лезет не в свои дела, а заинтересованная Сакура пожалела о желании узнать, кто же он, Мадара, такой на самом деле. Она кричала, выбивалась, но он лишь устроил ей грязную порку.       На следующий день Учиха Итачи обрабатывал ее губу и посоветовал ей не идти против Мадары. Теперь он отстанет от девушки лишь в случае смерти, ведь она знала слишком ценное. И Сакура поняла, что загнана в клетку с диким львом.       Итачи лишь сочувственно смотрел на ее серое лицо из-под длинных ресниц.       Третий раз он самовольно забрал ее с работы и пригласил на ужин в качестве извинения. Тонкая кожа все еще помнила его зверские удары, но отчего-то Сакура лишь смиренно кивнула на предложение. В тот день он был нежен, и Харуно потеряла бдительность, когда он жадным поцелуем впился в алые губы, кусая до крови.       Он продолжал зажимать ее при удобном случае, оставляя алые пятна и мазанные поцелуи, норовящие спуститься на тяжело вздымающуюся грудь, бедра. Игрушка, знающая недозволенное, становилась кем-то близким.       Их первый секс случился на полу кухни на шестую встречу. Сакура изрядно выпила, проклинала его и всех Учиха, никчемно ударяла по наглым рукам. А Мадара и не сопротивлялся, когда удары перешли в горячие поцелуи и желанные стоны.       Утро они провели вместе, и девушка куталась в его огромную рубашку, приятно пахнущую парфюмерной водой мужчины, пока он с голым торсом готовил завтрак. Она в смущении отводила взгляд, Мадара легко водил ладонью по худым ногам. Учиха не был романтиком, и в его постели было много женщин, но Сакура Харуно была первой, от кого Мадара не захотел уходить.       — Я думал, ты усвоила прошлый урок, — он выразительно закрыл глаза, будто бы впадая в воспоминания.       — Я думала, вы поняли, что нам пора прекратить отношения.       — А-а… — снова нагло протягивает. — Ты так отчаянно бегаешь от меня, но твое податливое тело хочет обратного.       Он был до безобразия прав, и Сакуру это бесило. Ведь не только ее тело, но и разум хотел быть с ним.       Ей нечего было ответить.       Сакура села за темное фортепиано, пятном выделяющееся даже в темноте, и взглянула на него. Неприятным серебром отливал пистолет, висевший в кобуре на бедрах. Мадара был важным лицом японской мафии, и ужас неприятно сковал тело Сакуры, когда она впервые увидела его в деле. Тогда любопытство Сакуры заставило ее залезть не в свои дела, и имя Учиха Мадары стало ее вечным спутником.       Ее тянуло к нему, но предубеждения не могли заставить вздохнуть полной грудью. Попытки забыть ее пресекались, и Учиха темной тенью ходил по ее пятам, не слушая никаких возражений.       Мадара провел рукой по длинным непослушным волосам, скованным в тугой хвост, и двинулся к ней. Перчатки, кобура с пистолетом легли на кофейный столик, и только портупея, похожая на полицейскую, обтягивала тело мужчины.       — Так что ты будешь играть, Сакура? — Мадара склонился над ней, заглядывая в нотные листы, освещенные тусклым светом луны. Он скользнул рукой к бумагам, задевая ее острую неприкрытую коленку.       — Что захотите, — вздрогнув, неслышно прошептала. Сакура загляделась на идеальный профиль. Мадара не был похож на всех Учих: он был намного грубее, несдержаннее, но даже это не мешало ему быть изящным и до жути привлекательным.       Он оглядел ноты и веером выкинул их в сторону. Мадара мог позволить сделать все, что захочет, и это ужасно раздражало Сакуру. Заводило тоже. Он наклонился к мочке уха, и, оставляя невесомый поцелуй, жадно зашептал:       — Тогда я хочу услышать Дебюсси. Clair de Lune.       Это была мелодия их первой встречи. Мадара никогда не говорил ей, но в тот вечер она играла божественно. А он всего-то хотел привлечь ее внимание.       Сакура все еще чувствовала дыхание мужчины, истомой отдававшееся по всему телу, пока тот ушел за вином и бокалами. Прикрыв покрасневшее лицо, она взглянула на разбросанные желтоватые ноты.       Подлец.       Но такой желанный и любимый.