детство

Детство заканчивается незаметно, словно взмах крыла бабочки: такой кратковременный момент, но в то же время такой прекрасный. Паудер никогда не видела бабочек. Да и Экко тоже. Но они знали, что в Пилтовере их уйма. И не задумывались о том, как много таких прекрасных насекомых погибает от рук учёных. Сейчас же зажатую Джинкс можно было сравнить с бьющейся представительницей в руках биолога — Экко. Мальчик помогает голубоволосой девчушке встать с разбитых в кровь коленок, подвязанных старшей сестрой; старается поднять ей настроение, даёт скомканный кусок ткани, служащий носовым платком, обнимает, похлопывая по спине. Помогает поверить в чудо, и позволяет нежной зефирно-сладкой ауре расцвести вокруг Пау огромными бутонами, заискриться пёрстрыми красками, словно перья какой-то невиданной птицы. Кулак некогда оправдывающего своё прозвище Коротышки бьёт нещадно, не оставляя живого места, размазывая бардовую жидкость по бледной коже лица девушки. Хрипы, редкие глотки воздуха, попытки спихнуть с себя навалившееся тело — симфония этих звуков прекрасно описывала подавленное (во всех смыслах) состояние Джинкс. Паудер в шутку достала из-за пазухи самодельную бомбочку. — Ой, всё, ха-хах, боюсь-боюсь! Не надо! — захлёбываясь смехом, темнокожий мальчишка поднимает руки и падает на землю, когда девчушка пулькой кидается на него, сбивая с ног и шутя стучит по грудной клетке кулачками. Кусака вылетает из руки, отлетая намного дальше, чем хотелось бы Джинкс. Экко замирает. Пара ничтожных секунд, и взрыв. ...Нет. Тех деток больше нет. Есть только они, измазанные в собственной крови, лежащие на холодной поверхности моста; тяжело дыша, оба закашливаются, забивая глотку дымом и чёртовыми блёстками.