Часть 1

Тарталья предпочитает непобедимость. Он стремится к ней ради того, чтобы стоять крепко, чтобы служить Царице, чтобы семья была в безопасности. Он, безусловно, ретивый воин, любящий веселье только тогда, когда оно выражено боем. Тарталье не нравится концепция родственных душ в этом мире — он предпочитает игнорировать знание того, что некто "родственный" помрёт от холода, едва ли не сломав ногу, но... Но не может утолить интереса касательно причины своей смерти. Нет, не то чтобы он прямо-таки явно намеревается идти против судьбы, но... Попробовать всегда можно! Хуже уже не будет, а лучше стать может. Однако особо своего избранника (или избранницу??) Чайльд не искал — не до этого было; тут и работа тянет за плечи, и поединки, и незапланированное обрушение Нефритового Дворца, и неприязнь Цисин, и обман Синьоры... В общем, забот полон рот. Вечерами, конечно, предвестник мусолил в мыслях навязчивую идею порыскать по Снежной кого-нибудь, кто мог бы подойти под понятие "родственной души", но критерии для поиска были дьявольски размыты. Проблема, большая проблема. И если в Ли Юэ Чайльд был готов отвлечься от тягостных дум, то у него это... Не выходило. Может быть, потому что окна снимаемой в отеле комнаты выходили прямиком на Облачное Море, за которым виделся драконий хребет, а может, потому что сама мысль стала гораздо острее. Словно ей описываемая особа бродила где-то рядом, но Тарталья упорно упускал ее из виду. Это пакостное ощущение надоедало. Вредно свербило под ребрами, долбилось в черепушку и застревало перед мысленным взором. Чуть ли не снилось, но, кажется, и до этого было недалеко. Поэтому... Поэтому Одиннадцатый однажды просто взял и решительно принялся за поиски того, что может помочь в нелегкой задаче; в его руках побывали многовековые фолианты, тонкие любительские брошюры, странного вида артефакты, шарлатанские творения и ещё десятки других вещей, но желаемого результата попросту не было. Тарталье, привыкшему идти до последнего, это не нравилось. Он лучился улыбками каждый день, вертелся в социуме так, словно не над ним навис коршун опасности со стороны нынешней власти в Ли Юэ; сверкал, хохотал, следовал указам, чтобы уже под вечер, скрестив ноги, торчать в библиотеках и книжных магазинах, проглатывая многотомные издания. Он не читал их дотошно — пропускал строчки, листал страницы скоро, возвращался к пропущенному и все равно закрывал издание без удовлетворения. Но ещё один способ узнать правду заявился сам. Точнее, Чайльд заметил его (наверное, уместнее будет сказать "её") возле лавки острых блюд; взгляду бы и скользнуть мимо девичьего образа, но что-то ужасно звёздное в нем — Тарталья даже цокнул языком — привлекло. Навело на мысль. И заставило подойти. ...и груз прочитанной информации сразу стал не особо и нужным, потому что этот астролог — Мона кто-то-там-по-фамилии — решительным взмахом руки открестилась от книжных бредней и высказала все, что думает о авторах этих популярных изданий (даже если тот сборник прошлого века не был востребованным никогда). Она, эта Мона, вообще была человеком крайней специфичным — зная если не всё, то многое, она возмущённо и молчаливо зыркала на всех гостей Тартальи, когда он предложил вести исследования у него, и кошкой вскинулась с места однажды, когда к "идиоту рыжему" заглянул Скарамучча. С которым у нее была взаимная неприязнь, причины коей Чайльд искать не хотел. Да и, если говорить честно, в самом начале Одиннадцатый успел пожалеть о предложении сотрудничать этой странной леди, почти навесив статус шарлатанки, но здраво одумался, когда она, покрутив свои астрологические непонятные вещи, скептично процедила его настоящее имя. Они даже особо не сближались — так, обсуждали итоги измышлений Моны почти каждый вечер, иногда составляли друг другу компанию за столом, и, ещё реже, просто делились итогами дня. Разговоры "ни о чем" астролог не любила и молчала на эту тему чаще всего; больше всего болтал Чайльд, лишь изредка затихающий (чтобы вдохнуть и начать следующую часть повествования). Сугубо деловые отношения. И потому Тарталья совершенно не понимает, почему в один вечер Мона вдруг поделилась своими мыслями касательно всех этих побегушек за родственными душами. Говорила она почти резко — ей казалось скучным предназначение, когда ты почти можешь разгадать тайну звёзд и обнаружить свою судьбу; ей не нравился тот факт, что, по статистике, чаще всего в роли "парочки" (на этом слове она даже скривила лицо) выступали уже более-менее знакомые люди. А ещё она из принципа не интересовалась у звёзд тем, кто же может быть ее "половинкой". Чайльд ее не совсем понимал. Слушал почти внимательно, хохотал над тем, что предположительная "половинка" умрет при попытке спасти Мону оттуда, откуда она сама выберется с лёгкостью при помощи своих способностей; нелестно комментировал умственные способности анонимного пока ещё спасителя и закрывался руками от возмущенных замахов собеседницы. Она говорила, что при мысли о смерти родственной души ощущает запах гари. Одиннадцатый непременно морщился и советовал усерднее тренироваться с гидро глазом бога. Одиннадцатый фыркал, ерошил волосы пятерней и предлагал как-нибудь завтра пройтись до статуи Архонта сугубо исследовательской цели ради — может, она что-нибудь подскажет? Одиннадцатый шел спать с мыслями о том, что Мона — вредная. И просыпался утром, потому что в комнате пахло чёртовым дымом, а вылетать пришлось с окна, кое-как натянув одежду — отель, очевидно, горел; Чайльд смотрел на пламя, рвущееся вверх, с наплевательским выражением. А потом на ум пришло, что ночевать Моне он предложил в соседнем номере — и смеяться сразу стало тошно. Нет, конечно, между ними были особо деловые отношения, но терять астролога, почти добравшегося до нужной Тарталье истины, было не комильфо. Пусть горит к чертям этот отель, пусть носители гидро глаза бога пыжатся в попытках потушить пламя, но Одиннадцатый, наплевав на предостережения окружающих, уже дергается в сторону хлипкого входа. Чтобы спустя секунду услышать с окна резкое женское ругательство и словить рыжей головой что-то, подозрительно напоминающее книгу. Мона, стоящая в обрамлении пламени, угрожающе советовала Предвестнику выставлять руки и думать головой. На вопрос посреди юношеского лица юная леди ответить не успела — прыгнула просто мгновением раньше; и Чайльд, за секунду до поимки на руки падающей звёзды (почти буквально, кстати!) успел умозаключить простое. Истину, так-то, он уже отыскал. И нелестные комментарии касательно умственных способностей отвешивал себе. И осмеивал, выходит, тоже себя. И вообще... И вообще, наверное, не стоит предлагать поездку в Снежную астрологическому гению. Но это, безусловно, можно обсудить несколько позже, когда дорогая — и пропавшая дымом совсем чуть-чуть — ноша увидит лекарей.