Часть 1

В доме Учихи сквозняки и скрипучие двери. В доме Учихи до жуткого пусто. В доме Учихи самого Учихи нет. Саске «не смог» приехать даже на ебаное Рождество. Жалкая отписка шуршит в кулаке, пока с оглушительным треском не рвется на мелкие кусочки. Через секунду с таким же треском ломается терпение Сакуры и праздничный ужин летит на пол. Бьются дорогие фарфоровые тарелки, но все еще не так звонко как ее сердце. — Дура! Идиотка! — шипит Сакура себе под нос, опрокидывая дубовый стол. — Маленькая влюбленная мазохистка! Стулья один за другим летят в окна и стены. Разбиваются в щепки, оставляют вмятины на стенах, но Сакуре плевать: этот чертов дом для Саске не дороже нее. Ему вообще ничего, кроме его сраного и-с-к-у-п-л-е-н-и-я не нужно. Сакуре надоело быть просто мебелью, она терпела слишком долго, она любила слишком долго, но достаточно, чтобы понять: любовью здесь и не пахнет. Для любви как минимум двое нужны, а она Саске уже год не видела и вряд ли увидит. Вряд ли теперь захочет увидеть. Да и проклятая фамилия не подошла бы ее нежному имени. Сакура Учиха испустила свой последний вздох под треск ломающейся мебели и осталась навсегда в ее наивных мечтах, так и не став реальностью. Покусанные губы растягивает горькая усмешка: Саске столько раз пытался убить ее привязанность к нему, разбить сердце, чтобы даже приблизиться больше не захотела, но в итоге его отсутствие оказалось куда действеннее. Последний стул разваливается на дощечки, и Сакура наконец выдыхает. Чакра равномерно разливается по телу, переставая концентрироваться в кулаках, и у Харуно устало вырывается нервный смешок: если Саске спросит, что случилось, она ответит, что отбивалась от ухажеров. И впервые Сакуре плевать, оценит ли он юмор или нет. Все-таки она еще не до конца себя потеряла. Все-таки капля самоуважения осталась на дне сосуда, который он выпил залпом, даже не поморщившись. Даже без удовольствия. Дверь хлопает так, что содрогается весь дом. Сакура выбегает в коротком платье уже-не-для-него, с голыми ногами, на ходу натягивая зимние сапоги и пальто. Рука не находит в кармане перчаток, зато сжимает пачку сигарет, завалявшуюся с Дня Рождения Ино. Помнится, Сакура тогда много плакала и много обнималась, а Ино читала пьяные нотации. Может, это они так отложились в мозгу Харуно, что всплыли только сейчас? Сформировались в эмоциональный взрыв, снесший дом Учихи и их недоотношения? Сакура усмехается не то злорадно, не то надтреснуто и зажимает между губ сигарету. Ищет зажигалку, но ее нигде нет. Она чертыхается, нервно перерывая карманы пальто, матерится, когда роняет в снег ключи от своей квартиры, мелочь и какие-то фантики. Проклинает все подряд, пока ищет все это заледеневшими пальцами и уже готова разрыдаться от бессильной злобы, но тут слышит как чиркает зажигалка. Скашивает глаза и замечает слабый огонек чуть правее себя. Сакура прикуривает и бормочет еле слышное «спасибо» незнакомцу, так вовремя выручившему ее. Раздается низкий смешок и Сакура подскакивает в удивлении. Сигарета чуть не падает из приоткрытых в шоке губ, а незнакомец оказывается очень даже знакомым ей человеком. — Какаши-сенсей… Он поразительно быстро собирает рассыпанные вещи и поднимается, оказываясь очень близко к Сакуре и на целую голову выше. Она невольно делает шаг назад. Какаши протягивает ей ключи и несколько монеток, а Харуно даже не чувствует холода металла — настолько замерзли ее пальцы. Он стоит в своей излюбленной расслабленной позе и окидывает ее заинтересованным взглядом. — Неудачный день? Любому другому человеку Сакура бы рассмеялась в лицо, но не Какаши. Его она слишком уважает, поэтому лишь выпускает дым и тянет: — Неудачный год. — Тогда хорошо, что он почти закончился, — в его словах слышится улыбка, надежно скрытая маской, но Сакура слишком долго и хорошо его знает, чтобы распознать ее по интонации. Она вскидывает на него взгляд и вдруг хочет разрыдаться. Просто он всегда ее поддерживал, в любых обстоятельствах находил время, чтобы убедиться, что она в порядке, постоянно подбадривал и даже сейчас, когда они больше не учитель и ученица, когда она прошла через послевоенный кризис, организовала работу в госпитале, похоронила друзей и повзрослела, с ним она все равно чувствует себя той маленькой запутавшейся девочкой, отчаянно цепляющейся за призрачное прошлое. А может так и есть, и она ничуть не изменилась? Или это от него так веет надежностью и безопасностью, что она погружается в ностальгию? Или все вместе? — Не знаю… — в уголках глаз собираются непрошеные слезы, как последняя стадия выброса эмоций сегодняшнего вечера, но Сакура не позволяет им пролиться. Нельзя, ей же, черт возьми, уже не тринадцать! Но пальцы Какаши, неловко застегивающие пуговицы ее пальто окончательно добивают ее, и она просто не может сдержать дрожащего всхлипа. Чертова забота Хатаке щемящей нежностью застревает в горле, находя себе там соседа в виде кома подступающей истерики, и Сакура сдается, давая волю слезам. Не то о навсегда перечеркнутой любви, не то просто от усталости последних месяцев. Какаши замирает и напрягается всем телом. Смотрит на нее с тревожным вопросом, а Сакура выбрасывает недокуренную сигарету и утыкается носом ему в грудь. Сжимает в ладонях лацканы его куртки и мелко дрожит. Какаши заметно расслабляется и обнимает ее. — Это… от… холода, — сквозь слезы выдавливает Сакура, оправдываясь скорее по привычке, чем перед ним. Перед ним не надо оправдываться. Перед ним можно не притворяться. Какаши не отвечает, только чуть сильнее прижимает ее к себе и вдыхает. Она не знает, сколько они так стоят и как долго она выплескивает эмоции, абсолютно забывшись в своих всхлипах, стонах, ругательствах, но теперь, когда истерика почти прошла, а Сакура снова может чувствовать что-то, кроме сдавливающей боли в груди, она понимает, что замерзла. И что от Какаши веет теплом и спокойствием. И что теперь внутри нее помимо опустошения и усталости появляется что-то еще. Такое же теплое и спокойное. А под ладонью сильнее чем надо колотится его сердце. Сбивчивое дыхание мужчины прерывисто колеблет ее волосы. Сакура отстраняется. Сакура делает вид что не заметила. Сакура достает вторую сигарету, чтобы выкурить его запах из своих легких. Сакура надеется, что стук ее сбившегося сердца слышен не так отчетливо. Они еще немного стоят в молчании, каждый думая о своем. Оба думают об одном и том же. Какаши вздыхает, первым нарушая тишину. Какаши решает сегодня не винить себя за слабость. Пусть это будет его рождественский подарок: подышать ею чуть дольше положенного, побыть к ней чуть ближе, чем обычно, остаться с ней подольше, чем нужно. Поэтому когда Сакура спрашивает: — Почему Хокаге проводит Рождество в одиночестве? Он игнорирует ее вопрос. Он прочищает горло и говорит: — Давай прогуляемся? Он боится ее отказа настолько же, насколько боится смелого и беспечно-напускного «да». Он надеется, что она согласилась не от скуки, а потому что ей действительно хотелось побыть с ним. Даже закостенелому тридцатилетнему одиночке иногда хочется верить в чудеса. И Какаши верит, когда холодная ладошка Сакуры неуверенно обхватывает его под руку. Верит, когда она прижимается к нему чуть сильнее и забавно сдувает непослушные локоны с лица. Верит, что сегодня, в свету гирлянд и теплых фонарей, в блеске рождественских украшений и снежинок, она хоть ненадолго забудет о Саске. Наверное, это подло с его стороны, но хотя бы в Рождество он перестанет быть взрослым и нудным и позволит себе хорошо провести вечер с прекрасной девушкой. А то, что эта девушка — его бывшая ученица на добрый десяток лет младше, влюбленная в другого и абсолютно в нем, старом извращенце, не заинтересованная — это уже мелочи. Главное, что они сейчас вдвоем ночью и вокруг царит атмосфера волшебства. — Почему мы идем к Резиденции Хокаге? — подала голос Сакура после длительного молчания. Какаши хмыкнул, но все же ответил: — Я хочу показать тебе кое-что. Он кожей чувствует ее любопытство и нетерпение, и как всегда на душе становится тепло от ее искренних эмоций. Может, в этом есть баланс? Если мы сами не способны на яркое проявление чувств, то тянемся к тем, у кого нет с этим проблем, чтобы заполнить пустоту внутри. Вполне себе достойное объяснение его желанию быть рядом с бывшей ученицей чаще обычного. Ее голос снова вырвал Какаши из собственных мыслей. — Как красиво… — Сакура восхищенным взглядом обводит открывшуюся панораму Конохи. Из кабинета Хокаге открывался поразительный вид на рождественскую деревню, которую медленно укрывали большие хлопья снега. — Я столько раз была в вашем кабинете и ни разу не замечала этого вида. — А я, можно сказать, только ради него согласился стать Хокаге, — с улыбкой в голосе проговорил Какаши. Губы Сакуры тронула искренняя улыбка, и Хатаке больше не смог отвести от нее взгляд. Панораму заснеженной Конохи он видел каждый день, а спокойное, счастливое лицо Сакуры слава-Ками-все-еще-Харуно это редкость в последнее время. Особенно приятно становилось от того, что именно благодаря ему разгладилась напряженная складка на лбу, а из ярко-зеленых глаз ушла усталость и боль. Ее щеки немного порозовели после долгой прогулки по холоду, а в волосах таяли снежинки. Вид из окна окончательно перестал интересовать Какаши, стоило Сакуре провести язычком по обветренной губе и чуть закусить ее. Хатаке шумно сглотнул и резче, чем надо было, отстранился от нее. Буквально сбежал в другой конец кабинета и принялся рыться в ящиках. Сакура перевела вопросительный взгляд на его спину и усмехнулась. Ей уже не двенадцать и она слишком хорошая куноичи, чтобы не почувствовать его взгляда на себе. Привычно теплого. Непривычно восхищенного. Спустя пару секунд Какаши возвращает себе самообладание и поворачивается к девушке. По его прищуренным глазам видно, что он улыбается, когда говорит: — У меня тут завалялось пару бутылочек хорошего саке, — чуть тушуется и уже менее уверенно продолжает. — Если у тебя нет планов на сегодня, можем отметить Рождество вместе… Сакура улыбается уверенно, что идет в разрез с румянцем на ее щеках. Сакура пытается не думать, почему дыхание вдруг сбилось и внутри что-то предвкушающе сжалось от этого предложения. Сакура кивает смущенно и пальто медленно стягивает. Руки давно согрелись, но почему-то дрожат. На стол со стуком опускаются бутылки и чашечки для саке. Какаши пододвигает удобные кресла, включает приглушенный свет торшера в углу комнаты и, с небольшой заминкой, зажигает свечи на столе. Слишком похоже на романтический ужин, и Сакура понимает, что ей это нравится. — За новый год, который будет лучше предыдущего! — говорит тост Какаши, и они одновременно опрокидывают чашечки с саке. Алкоголь сначала жжет гортань, но потом теплом разливается внутри. Сакура жмурится и довольно улыбается. Между ними все еще висит странная неловкость, и она радуется, что бутылок несколько. Чтобы размыть границы понадобится не один тост. Какаши вообще редко пьет и пьянеет, но спустя десяток «Кампай!» и пару-тройку откровений, он чувствует, как голова идет кругом, а тело расслабляется и перестает слушаться его. Он уже не заставляет себя отводить взгляд от тонких ключиц Сакуры, которых не скрывает маленькое платье. Не препятствует ему скользнуть ниже на аккуратную грудь, обхваченную тонкой тканью, сквозь которую видны соски. С усилием поднимает его обратно к лицу, задерживаясь на порозовевших щеках, улыбающихся губах, переводит на тонкую кисть, с небрежной элегантностью заправляющую волосы за ухо, и, наконец, встречается с ее глазами. Патина весело блестит в полумраке кабинета, слабое пламя свечей искорками отражается в радужках, делая взгляд немного игривым. Он вдруг замечает, как тихо вокруг. Слышно лишь их дыхание. Наверное, их вдохи-выдохи происходят намного чаще, чем у нормальных людей, но откуда ему это знать: он же не врач. Какаши не знал, в какой именно момент она замолчала, как долго он в тишине бесстыдно рассматривал ее или насколько это все неприемлемо. Плевать, ведь на языке весь вечер вертится одно единственное слово: — Красивая… — Какаши сначала не понял, что сказал это вслух, но стоило ее глазам в удивлении расшириться, его щеки, больше не скрытые маской, залил румянец. — Ты очень красивая сегодня, — уже уверенней повторил он. Сакура хитро улыбнулась, опираясь на стол локтями, отчего между ее грудей появилась ложбинка. Какаши бы нагло соврал, если бы сказал, что на долю секунды не бросил туда взгляд. Сакуре достаточно и доли секунды, чтобы улыбка стала еще увереннее. — Неужели только сегодня? Хорошо, что Какаши ничего в этот момент не пил, иначе он бы поперхнулся. Сакура флиртует? Его бывшая ученица Сакура Харуно флиртует с ним? С ним, старым одиноким сенсеем-неудачником? Тут она «расстроено» опустила глаза в стол и надула губки. Первый шок прошел, сменяясь весельем и начинающим затягиваться в узел предвкушением. Она хочет поиграть, а он достаточно пьян, чтобы согласиться. — Всегда красивая, — нарочито спокойно говорит он. Сакура встрепенулась, обрадованная тем, что он поддержал ее игру, но тут же вжилась обратно в роль, подперев подбородок рукой и изящно изогнув в недоверии бровь: — Но заметили только сегодня? — Сказать решил только сегодня, — кажется, вышло слишком серьезно, потому что в глазах Сакуры что-то мелькает, а затем они удивленно расширяются. Какаши хочет ударить себя за несдержанность. За то, что актерские навыки так не вовремя подвели его. За то, что вообще решился привести ее сюда сегодня. За то, что позволил себе влюбиться в нее, в конце концов! Но не успевает, потому что Сакура резко встает со своего кресла. У нее решительное выражение лица, как в те минуты, когда она неслась на противников с горящими чакрой кулаками, и Какаши, как и тогда, застывает в немом восхищении перед ней, словно в тумане видя, как она одним движением руки сдвигает со стола стаканы и бутылки, резко, но грациозно, залезает на этот чертов стол, на-его-мать-вашу-стол-Хакаге, и за секунду преодолевает разделявшее их расстояние. Ее лицо теперь слишком близко, он может с легкостью разглядеть все бледные веснушки, каждую ресничку, пьяный блеск в глазах и отчетливый румянец на скулах. Какаши не дышит, боясь спугнуть ее. Или ненароком вдохнуть ее аромат и окончательно сойти с ума. Сакура смотрит внимательно, будто впервые видит его. Изучает лицо, останавливает взгляд на губах и снова возвращается к его глазам. Серьезная. Сосредоточенная. Секунда и она закрывает глаза. Решительная. И Какаши задыхается, одновременно чувствуя все. Ее губы мажут неумело, и она почти теряет равновесие из-за своего положения. Выдох. Ее руки покрываются мурашками, от того, как Какаши нежно проводит по ним костяшками пальцев. Вдох. Он аккуратно притягивает ее к себе за талию. Выдох. Сакура на его коленях. Сакура в слишком тонком платье. Сакура все еще дышит ему в губы. Вдох и им больше не нужен кислород. Зачем он ей, когда Какаши ведет ладонью по скуле и линии челюсти, направляя ее голову? Зачем он ему, если влажные губы Сакуры куда лучше гонят кровь по его организму? Зачем он им, когда они дышат друг другом? Надо бы остановиться, поставить все точки над i, убедиться, что они не разобьют друг другу сердце, понять, что это просто алкоголь и атмосфера Рождества, но в голове ни одной мысли. В голове гул и шум крови. В голове отпечатываются ее вздохи и стоны, в голове только отчаянное желание «пусть это не заканчивается!». Руки в волосы, пальцы вдоль по розовой коже. Поцелуй становится жарче, неистовей. Он прикусывает ее губу, оттягивает. Она сдавленно стонет и запрокидывает голову, открывая ему доступ к шее и ключицам. Ему уже давно в штанах тесно, а ей, кажется, напротив, очень нравится на них ерзать. Пальцы в его волосах путаются, стараясь еще ближе притянуть, когда он прикусывает особенно чувствительное место. Какаши глаза поднимает на ее острый подбородок и рассыпанные по голым плечам волосы. Возвращается губами к ее лицу и замирает. Нет, так нельзя. Она же не простит ему. Она же просто забыться сейчас пытается. Она же всего навсего замерзла на улице или в том чертовом учиховском доме. Не с ним она хотела год начать, совсем не с ним. Сакура смотрит затуманенным взглядом, прижиматься продолжая неосознанно, но вдруг резко вздрагивает от грохота за окном. Они синхронно поворачиваются на звук и видят, как в небе расцветают фейерверки. Смотрят пару секунд завороженно, потом взгляд друг на друга переводят. Сакура улыбается. Сакура его по волосам треплет. Сакура слезать с него совсем не собирается. Какаши взгляда не может от нее отвести. Какаши тоже улыбаться начинает по-глупому. Какаши думает, что вопросы и принципы вполне могут подождать до следующего года. Пока что тут слишком жарко для этого.