Рассказ

      Голодная снежная поляна. Затем опушка. Через короткий холмик и прямо на дорогу. Все в спешке.       Я двигаюсь по тропинкам. Было бы быстрее пробежать прямо по сугробам, но никак не могу оставлять следов. В моем деле любая мелочь преступна.       На мне черная тужурка поверх пуховика, неприметный городской рюкзак, обязательно шапка и перчатки. Вы бы меня не узнали в толпе.       Мои глаза пробегали от одного дерева к другому. Я искал плывущие над поверхностью снега фигуры. Никого. Я уже чуть ли не в отчаянии.       В груди заколотилось. Я чувствую жар. Расстегнул верхнюю одежду, чтобы охладиться, но вскоре замерз из-за взмокшего белья. Я оделся теплее, слоями, мне надо было подготовиться к засаде.       Я нахожу нужное место. Здесь меня не видно. Я за лысыми кустами, упрятан откатом сугроба. С небольшого пригорка мне видна тропка. Она не оживленная. Я много раз приходил, наблюдал, подмечал. Долгие часы, пока не замерзал до того, что облапаные холодом конечности теряли чувствительность.       Здесь она должна пробежать. Благодаря тужурке, могу лежать в снегу, не промокая. По этой дорожке никто больше не ходит. Иногда всякая пенсия шурует в сады, но зимой их мало, в основном летом…       Руки ходуном. Пытаюсь успокоиться, дышать квадратом. Вдох-пауза-выдох-пауза и так далее. Очень хочется закурить. Присосаться бы к стройному и плотно забитому табачком солдатику, набрать дыма и держать в легких… Она может заметить дым. Я боюсь любой мелочи.       К тому же… Могут ли вычислить меня, если вдруг найдут крупицы пепла? Хороший вопрос. Я ничего не знаю о криминалистике. Смотрел сериал «Шерлок». Вряд ли российские менты ведут следствие так же.       Достал пачку, понюхал сигареты. Вкусно, маняще. Коварный соблазн. Я через плечо переглядываюсь за кусты. Ее пока не видно.       А может она сегодня отдыхает? Ее и вчера не было. Может, она заболела? Сменила маршрут? Я должен удостовериться. Минимум месяц приходить на это место. Где я чаще всего ее видел. Следил за ритмом ее движений. За плавным покачиванием изгибов. Чувствую, что волоски на теле встают дыбом. Это все ее тело.       Лежу на спине, гляжу в небо. Затянуто облаками. Кроны сосен не шевелятся. Они уходят вверх, на подобии линий перспективы.       Так и валяюсь.       Где она живет? Я бы мог проследить, конечно… Боюсь привлечь внимание. Я слишком скромен по природе. Меня уже и одноклассники, однокурсники не помнят, вот насколько я скромен.       Бежит, я замечаю издалека. На ней темные лосины, фиолетовая флиска. Волосы убраны под плотную повязку, греющую уши. Они, наверное, раскраснелись бы на холоде… Розовые ушки у моей подружки… Она бежит трусцой. Маленький лучик грации.       Вокруг меня все завертелось. Пока она еще далеко, я готовлюсь. Проверяю карманы. Стяжки, нож, чулок, тряпка ― все на месте и все под рукой. Киянка, ножницы, пакеты, маленький веник в рюкзаке.       Теперь я как зверь. Вроде пумы. Они опасны. Ты ни за что не увидишь пуму, если только она не наброситься на тебя. Но тогда она вцепиться в горло, затерзает когтями. Ее даже не сможешь разглядеть. Я сам не уверен наверняка, но так писал Джек Лондон в рассказах.       Теперь я в позе спринтера на старте. Мне видно, что она в наушниках. Это играет в мою пользу. Привычный маршрут, привычная музыка, эйфория бегуна. Жизнь прекрасна в такие мгновения, только мир все равно отвратителен.       Время тянется. От этого страшно. Последний шанс. Я оглядываюсь. Если она меня заметит или появится посторонний ― я тут же ухожу и навсегда забываю о задуманном.       Девушка пробежала мимо. Можно сказать, пересекла Рубикон.       Я стартую напролом кустам, я догоняю и прыгаю сверху. Наваливаюсь всем телом. Она меньше меня, ей ни за что меня не сбросить и не одолеть. В руке у меня тряпка. Девушка пытается кричать. Получай! Я вдавливаю ее голову в снег, крик выходит загубленным. Одновременно я пихаю тряпку ей в рот. Бери, сука! Укусила, но не больно. Придется повозиться. Я бью сверху, получается неловко, как будто во сне. Еще раз ударив, я, разжимая челюсти, запустил ей в рот тряпку. Теперь перевернуть ее. Я еще раз ударил. Без энтузиазма, мне надо сбить ее с толку. Она лицом в низ. Снег укрывает ее лицо и тут же тает. Она фыркает и крикливо мычит. Я сверху нее, оседлал эту лошадку, ах-ха-ха! Теперь чулком перетянуть рот, завязать на затылке. Я слишком затянул. Ее лицо исказилось. Ей будто удалили комки Биша, ее щеки вжаты. Кажется, она плачет или умоляет, только речь не разобрать. Я не могу расслабляться. Заломил ей руки. Она брыкается и вьется подо мной. Стерва! Пинает по спине. Ее руки ― в стяжки. Едва ли она способна на сопротивление теперь.       Не давая себе передышки, я поднимаю ее за локти. Она пробует убежать. Что-то мычит через кляп. Я тяну ее за холмик, где прятался. Подальше от протоптанных дорожек.       Мы шли довольно долго, мне так показалось. Зашли совсем глубоко. Бегунья размякла. Лицо ее стало красным от слез и прочего нытья. Я разозлился. Миленькая физиономия превратилась в разбухшую рожу, которая к тому же продолжала скулить. Я прям рассвирепел. Наверное, от стресса.       Я толкнул ее на землю. Вернее, не толкнул, а даже бросил, и не на землю, а в сугроб, хотя и не глубокий. Она ухитрилась подняться. Неровным шагам потрусила прочь от меня. У, сука!       Я сбросил рюкзак, вынул киянку. Гнев захватил меня. Хотелось издать крик. Я мог уничтожить ее! Превратить в фарш! Порочная сволочь! Еще и уродина! Вся перекосилась! Столько возни! Куда пошла?!       Я в два прыжка ее догнал. Киянка на холоде замерзла, стала тверда, как кирпич. Я опять навалился на нее, не давая бежать. Я вмазал ей по лицу своим орудием и попал в глаз. Это ее ошарашило. Теперь, в борьбе, я ухватил ее за ногу, поднялся в партере по выше и бил по ее колену. Хрустело, кажется. Кровь стучала в голове, мешала слышать, что происходит вокруг. Это все моя вспыльчивость. Я так волновался, что вышел из себя.       Сломал я ей колено. От злости перестарался. Нога вроде немного в другую сторону подвернулась даже. Зато эта сука больше не убежит. Я сломал ей второе колено. Уже не раскрошил. Просто бил киянкой, пока не услышал несколько противных хрустов.       Она рядом. Ворочается. Теплое и красивое тело. Я погладил ее волосы. Блондинка. Она красивая. Я провожу по ее голове, глажу, тактильно успокаиваю. Ее волосы переливаются тусклой игрой света. На снегу растрепались во все стороны. Это очень поэтично. И пахнет от них сладко. Я наклонился, чтобы вдохнуть этот запах еще раз.       Потом встал, сходил за рюкзаком, достал пакеты. Снял ее кроссовки, затем две пары носков. Взял, что были ближе к ее ножкам. Поднес к носу и вдохнул. А запаха почти и не было. Только тепло от пробежки. Зато какое!       Я за лодыжку приподнял ее ногу. Она давно не была не педикюре, но все равно была просто божественна. Я прислонился щекой к пяточке. Горячая. Текстура не шершавая. Я как будто прислонился к куску тщательно отшлифованного камня из мягкой породы. Пальчики у нее все ровные, не было ни слишком длинных, ни слишком толстых, ни кривых или прочих уродцев. Я бы хотел быть ее пальчиком. Провести жизнь на ее ноге. Служить красоте. Правда сейчас она бесполезна. Валяется рядом со мной, ворочается и слегка скулит. Как собака, уснувшая на солнце, и которой приснился кошмар. Собаку можно разбудить, она быстро проснется, похлопает пересохшими от сна глазами и благодарно завиляет хвостом. Я ткнул девушку киянкой в живот. Вдруг тоже проснется?       После первой ноги, я снял кроссовок и со второй. Тоже вдохнул запах. Тот же результат. Чистюля. Носки убрал в пакет. Это мой трофей.       Я перегибаюсь через нее. Расщелкиваю поясную сумку, потом снимаю лосины вместе с термобельем. Она остается в трусах. Коленки смяты, отекают. Останутся синяки, наверное. Девушка лежит в темно-зеленых трусах. «Белые ноги на белом снегу, / Тело распухло, и все непонятно». Я провел вдоль по ее бедрам, помял их. Крепкие. Не зря бегала. Я сжимаю, возбуждение мое растет. Я не могу больше сдерживаться.       Я стягиваю трусы и их тоже в пакет. Она оказалась бритой, лишь аккуратненькая полоска волос осталась над щелкой. Малые половые губы слегка выдаются наружу. Кто-то назвал бы это брухлей, но у меня другие стандарты красоты. Бегунья стонет. Интересно, она не понимает, что происходит, или просто смирилась?       Я провожу пальцами вверх и вниз по ее складочкам. Снимаю перчатки. Провожу снова, ощущаю ее… Красота-а… Я достаю из рюкзака ножницы, затем оттягиваю концы малых губ и пытаюсь быстро срезать. Боюсь причинить ей боль теперь, когда она так беззащитна передо мной, валяется нагишом в снегу. Что бы сказали ее родители на это?       Плоть зажевало между лезвиями. Я пытаюсь сомкнуть, не выходит. Она все же оказалась в сознании! Сдавленно орет, только сквозь кляп все равно не слышно. Через нос раздается: «Ы-ы-ы!!!» Я усмехаюсь, ножницы откладываю, достаю нож. Он хорошо заточен. Им я быстро отсекаю край половых губ. Маленький кусочек, что раньше был частью ее тела. Так странно он смотрится в моей ладони. Он почти ничего не весит, как в том стихотворении… Я пытаюсь вспомнить… «Бедный ленинградский ломтик хлеба…»       Я беру отрезанный кусочек в рот. Железистый привкус, ну это от крови, он очень быстро растворяется в слюне. Я катаю частичку красоты на языке, как леденец. Девушка валяется рядом. Пыхтит и стонет. Заколебало ее нытье, ей б-гу.       Надо уже кончать. Сколько я здесь времени? Не следил, блин.       Я сажусь возле ее головы. Пришло время прощаться. «Целая жизнь нам дана пред разлукой…» ― что-то типо этого писал наш земляк. Хотя ты, может, не здесь родилась. Я поглажу тебя в последний раз. Затем опущу руки на твой носик. Он холодный. Ты замерзла, бедная! Я сжимаю его. Вот, ты уже не дышишь. Еще немного. Глаза твои мечутся в ожидании чуда.       Конец.       Теперь я могу еще пару раз двинуть тебе по голове киянкой. Затем несколько ножевых в живот, под грудину. Надо постараться или в сердце, или в легкие попасть. Надеюсь, что попал. Я боюсь наносить много порезов, кровь может остаться на одежде. Все равно немного попало на руки и рукав тужурки. Я затираю снегом, надеваю перчатки.       Из рюкзака я вынул веничек и ушел, заметя следы, предварительно присыпав тебя сверху снегом. Идти предстояло долго.       Вот я вышел из леса. Смеркалось. Тужурку, перчатки и все вещички в рюкзак. Теперь я простой обычный на вид обыватель. В черной шапке и сером пуховике.       По пути домой, я зашел в магазин и приобрел бутылку водки и шампанского. Вот и мой дом. Поднялся вверх, затем по коридору общаги в мою комнату. На улице уже темно. Я опускаюсь на кушетку. Как же я замерз и устал, оказывается. Убираю трусы и носки в отдельный ящик. Там уже есть несколько. Тоже мои любимицы, голубушки. Каждая из них ― предикат совершенства, сотканный в созерцаемой красоте.       Я в мультиварке запек пельменей. Пока ждал, пил шампанское. Праздновал! Ура! Я был оч-чень взволнован! Потом погасил большой свет, оставил только настольную лампу. Просто думал о бегунье. Ее золотистые волосы и ножки, еще теплые от бега, крутились в моей голове. Я смаковал эти мысли.       Попил водки. Достал новый трофей. Дрочил и спускал, и так раза три или четыре. Запах трусиков, едва уловимый аромат носочков подстегивали меня. Допил водку и совсем забалдел.       Уснул с трофеями в обнимку. Бутылка бряцнулась на пол. Под окном шумел последний трамвай. Превосходство русской зимы заковало тело ночным холодом.