Плаксы

***       А она, пожалуй, единственная, кто никогда не лукавил. Как начала рубить правду-матку после школьного бала, так и не останавливалась. Иди-иди, обнимашки после перепихона занимают много времени, а мне ещё эссе писáть.       – Милорд, ваш приказ выполнен. Когда их погнали из учительской, он с затаённой обидой отомстил за эссе: «У нас был просто секс». Дурилка надула губу – есть, что надувать, - и провожала его взглядом исподлобья.       – Милорд, а остальных – на ворóта? Всё, конечно, испортили видéния. Знай он, что её они тоже одолевают, держался бы подальше. Только потом уже поздно было: мог – не мог, неважно, впутался и увяз, как в трясине. Наверное, в тот день, когда она явилась просить за Бонта, а он мигом придумал объяснение получше – хочет его, вот и скребётся в казённую дверь.       – Милорд, на северо-востоке новая стычка. У них потом ещё было: сколько в сумме раз, он не помнит, но точно три. Два с половиной. Сначала, когда в подвал упекли за бунтарство. А потом в ту ночь, среди скал. Тюрьму он не любит вспоминать, потому что глупо вышло. Он не собирался к ней прикасаться, сидел там уже вторые сутки и изрядно вонял. А тут она – никуда не уйду, я – не трусиха! – трогательная, в юбке. Он когда пальцы в неё вставил, когда принялся легкомысленно дрочить среди всей этой убогой, грязной шелухи, пригрезилось, она – чуть ли не единственная, кто заглянул просто так. Не выслужиться ради карамелек за алтарём, не уговаривать одуматься, а «мимокрокодил». Зарисовка в горах, наоборот, окутана дымкой благородства. Они же все тогда были страсть какие честные, не потрёпанные деточки. Немудренó, что даже сексу с ней верилось. И задержись девчонка подольше, и не отрывай она руки от его лица, он бы ей ещё в чём-нибудь признался. На полных скоростях. Мать, пока жива была, любила вздыхать: «Слишком быстр на решения, нет бы подумать». А он не понимал, для чего. Дали мешок конфет – не мнись, ни с кем не делись и жри, пока не выжрешь. Никаких тягот о последствиях, никакого страха перед вздувшимся животом: только ты и конфеты – будь любезен, становись мужиком, иди до конца.       – Милорд, третья допросная. Однажды она шутила, что про неё с детства говорили «горе луковое»; что там, где она, вечно творится чертовщина. А кто говорил? Наверное, родоки, тётки всякие, деды и бабки. У таких вечно не семья, а табор – с запасом на целый балаган. Но он всё равно позавидовал: и разговорам, и уездной труппе. Ему такого не говорили, с ним вообще мало говорили за редкими придирками. С того диалога прошло не меньше пятисот лет, но он до сих пор его помнит. Иногда думает, ему бы тоже пошло: и «Горе луковое», и «Что бы сказал отец?», и «Мятежник», и «Докатился». А, может, чего похуже, он-то – преисполнился, зачерствел. Но в кармане всегда лежит утешение: не просто так людоедствует, всё ради папашиных, предсмертных амбиций.       – Милорд! – Открытая дверь в допросную. Склонённая голова трибута. Заходя внутрь, он понимает, кое-что мамка её покойная всё-таки смыслила, вокруг постоянно творится чертовщина.       – П-шёл! – Сколько корону не носи, а словами офиóна не отогнать. Пурпурного змéя он прикладывает чарами. – Ползи, откуда явился.       – С-спасибо. – Неприветливо прошипели полузадушенным горлом. Живая, с неё не убудет. Стул, золотые путы по контуру, мантия землистого цвета. Её, вроде, в Агáпе повязали, а там сплошь вулканы да зола. Светлые волосы, как беспризорники – вокруг лица хороводной шпаной, - и ни зги не рассмотреть. Оно, в общем-то, к лучшему, потому что, как человек, девица ему всегда нравилась, а сейчас будет не до реверансов. Это именно её половина Ада разыскивала, чтобы судить, а другая, чтоб сразу грохнуть. И ещё повезло, что нашли первые, иначе б тут не сидела.       – Так вот ты теперь какая, Вики Уокер.       – Для тебя – серафим Виктория, Люцифер.       – Встречная поправка: Его Величество. – Он ушёл к узкому, как сигаретка, окну, выпуская из поля зрения пленную.       – А я из тех, кто не признаёт твою тиранию!       – Да-да, у тебя вечно что-то не признано, Непризнанная. Ранена?       – Не дождёшься! Но суток пять не пила. Дашь мне воды, тётушка-заботушка?       – Не дождёшься.       – Ну и!.. – Она больше не говорит, не пытается повернуться. И ситуация – тупее не придумаешь. Он не видит её, она не видит его, все молчат, как в дешёвой мелодраме, - хоть сейчас зови мужика со скрипкой.       – Ну и?.. – Дьявол решает подсказать.       – Ну и твой домашний питомец был очень рад свиданию со мной! Ты бы был с ним поласковее, а то так и льнёт к врагам народа! – Хихикнули в центре комнаты.       – Ты не пила пять дней, а он не ел пару недель. Считай, тебе ещё повезло, ваше знакомство могло пройти иначе. – Подурнела? Может, лишилась носа? Или пошла купорсянкой, как майский цвет? Хоть одним глазом, но взглянуть хочется. – Привет, Уокер. – Откинув с её лица волосы, демон недовольно цепенеет. Зрелище вызывает в голове затык, странный диссонанс: вот они впервые встречаются на школьном дворе и она маячит топом с воланами, вот в струящемся платье дёргается на его коленках на балу, вот позволяет рвать кружево на чистенькой, розовенькой ночнушке и сама вся – чистенькая и розовенькая, - такая, какую хочется запятнáть, а сейчас у неё рассечена бровь, разбиты пересохшие губы и на месте крыльев неопрятные обрубки. Не изменилась за такой короткий срок и, конечно, не подурнела, но глаза иссохшие.       – И тебе не хворать, хорошо выглядящий мужчина. – Ему кажется, не будь Уокер связана, она могла бы закинуть ногу на ногу, произнося эти слова. – Всё такой же здоровый шкаф!       – Да-да, я слышал, последние пять веков ты делаешь всё, чтобы моё здоровье пошатнулось и хвори свели меня в Небытие.       – Слухи о моём времяпрепровождении сильно преувеличены! – Скалятся окровавленными дёснами. – Над вопросом твоего самочувствия я тружусь всего-то последние двести лет!       – Не объяви я награду за тебя, живую, тебя бы здесь не было.       – Ага, твои мóлодцы всю дорогу увещевали, чего они хотят сделать со мной, если бы не приказ. Пришлось сообщить, что я такое ещё со школы в Орлеане помню. В той любые «Уж я взгрею эту девку!» заканчивались сорокасекундным марафоном жалости.       – Ты сама нажила себе врагов. – Смотреть сверху вниз приятно на всё, кроме изувеченных лопаток, и он решает сделать шаг назад. – В десятке знатных домов столицы не досчитались родни. Логично, что они точат на тебя зуб.       – Могли бы ещё поточить, оставалось-то всего-ничего: вырезать двоих и, считай, миссия окончена!       – Неумного бесстрашия, вижу, прибавилось.       – Хотела плодить морщины, но их не дождёшься. Решила, тогда не заржавеет за бесстрашием.       – Да, Вики Уокер, разумно. Потому что своих первых морщин ты точно не увидишь.       – Тогда к чему весь этот разговор? Завязывай с нашим вечером встреч выпускников и делай то, что должен! Губы у неё поджаты, густые брови хмурятся – серьёзный и забавный видок. Он решает, он даст ей воды. Когда с допросом будет покончено, позволит и умыться, и попить.       – Вечно спешишь. Рассказывай, что было уготовано для меня.       – Так ведь если скажу, Люций, сюрприза не случится! – Лучезарно просияли в ответ.       – А если не скажешь, змеиные объятья покажутся райским благословением.       – Один, как я думала, хороший парень как-то открыл мне секрет, что боль – всего лишь тренажёр силы воли. Поэтому я рискну и поставлю на красное!       – Уокер-Уокер-Уокер… - он мягко улыбается в блике факела. – Твой, не вылезающий из зáмка любовник не придёт тебя спасать. У него не хватит ни смелости, ни войск, ни запала брать приступом Арьяргáрд.       – Зато он не заводит в своей башне офиóна размером с корабль, самоутверждаясь этой змеёй, как большой чёрной тачкой. Люцифер и бровью не повёл:       – Это он зря, тогда у него было бы хоть что-то большое. Про любовника, выходит, не врали. Оно и понятно, Непризнанная с Малем стали единственными выжившими после Судной Ночи. И это его личная ошибка. Он был уверен, в академии соберутся все – каждый, кто преклонил колено перед гибридом, включая виновника торжества. Удачное стечение праздных подлецов, питательный бульон выблядков. На своё приглашение в школу в ту порý он будет смотреть, как на плевок. А потом психанёт и отправит Уокер записку. То же время, тот же день, но вместо академии – снежная вершина. Она – предательница, но он всё равно не может. Не её, не с ней. С Викторией должен быть какой-то другой разговор, какая-то иная встреча. За день до он запрёт Ости в дворцовой башне и приставит к дверям трибутов. Красивые женщины не должны погибать, но и делиться с брюнеткой подробностями не входит в дьявольские планы. Дамы мягкотелы, слезливы и не практичны, когда речь идёт о том, чтобы прихлопнуть лишнее махом. Они быстро забывают любое дерьмо и начинают думать бесхребетностями: сокурсники, хахали или симпатичный препод – всё это никуда не годится. Верхóм на Черногривых – самых крупных драконах Дур-Керима, - их будет ровно тринадцать всадников. Чуть больше, чем сулила Книга Апокалипсиса. Когда всё завершится и от школьных, спалённых огнём островов останется только звёздная пыль, он улетит последним.       – Я тебя видела.       – В своих эротических фантазиях? – У него причудливо гнётся уголок рта. Так сразу и не разберёшь, это улыбка или игра света с тенью. Догонялки-салочки.       – В них тоже когда-то видела, но это было давно и неправда, - удивительно прямолинейная и гордая, аж бесит. – Видела тебя в ту ночь, когда вы сожгли академию. Видела вас всех и запоминала. – Её спасло Мыслительное Дерево, в кроне которого Вики спряталась. Усевшись на Фыра, она спешила к школе, хотя торопиться было уже некуда. Драконье пламя пожирало академию, а вид на костерище открывался за много миль. – Я, наивная, ещё всё время повторяла, лишь бы тебя не оказалось внутри!       – Ты всегда меня недооценивала, - равнодушно разлилось из его уст. – Я знал, когда со школы снимут защитную сферу и был приглашён на ваше чествование узурпатора. Идея с драконами полностью принадлежит мне.       – И как тебе, хорошо спится по ночам? – Голосок у неё надломился: твёрдым, примороженным, рождественским пряником покрылся трещинами. – Мими во сне не является – спалёнными ресницами похлопать?!       – Всерьёз считаешь, что меня совесть заела, Непризнанная? – Искренность, которую не подделать. – Вы все стали предателями. А конкретно ты – сделала это первой.       – Так и убил бы меня! – Теперь она крикнула.       – Так я и убью тебя. – Спокойно долетело из темноты.       – Какая ложь! Ты даже тогда не смог, спасая меня своим посланием, а сейчас и подавно… Он думает, он погорячился с водой. Она не заслуживает ни омовения, ни питья. У него внутри пятьсот лет ничего не колыхалось тёмной, каменеющей субстанцией, а сейчас Люций вынужден прикладывать усилия, чтобы сохранять контроль.       – Давай подытожим, Уокер. – Поддеть второй стул, сесть напротив, широко улыбнуться истинным хозяином положения. Барином. Взять себя в руки. Не её. Не трогай. Нельзя. – У тебя два варианта: ты рассказываешь, какую лютую, страшную месть придумала мне и Аввадону, и я быстро, недрогнувшей секирой, лишу твою ладную фигурку белокурой головы. – Всех своих друзей там встретит и вдоволь нарыдается на плече почившей матушки. Чем не праздник? – Или можешь молчать, но тогда я приглашу пару-тройку Кованных и прикажу им сделать с тобой всё, что взбредёт в их бочкоголовые мозги. Видела этих красавчиков? Им даже шлюхи за деньги не дают, боятся. По старой памяти я, конечно, помню, что тебе нравятся солидные размеры, но с Кованными это станет вопросом выживания. – У неё такие бело-розовые щёки, что те хочется потрепать: как ты вытянулась, зафигурилась, бу-бу-бу. – Впрочем, ты не умрёшь, но будешь мечтать об этом. Лекаря к вашей весёлой групповушке я тоже приставлю. Есть тут у меня один затейник, который семьдесят лет поддерживал жизнь в безногом и безруком самоваре, когда-то носившем имя архангела Гавриила.       – А давай! – Загорелась, как самая инициативная. – Я – доброволец!       – Давать что? – Реакции у блондинки настолько абсурдные, что в воздухе застывает вопрос: она здорова?       – Валяй! Зови своих самураев-насильников. Я слышала, их народу ты подарил отвоёванный у нас Эдем и теперь, под слоем спермы с кровью, там и пяди земли не рассмотреть.       – Исключительно по знакомству я дам тебе сутки на раздумья, Непризнанная. – Встаёт и направляется к двери. – Попробуй провести их в темнице с толком. Представлять её мучения демону не по вкусу. Он вообще противник подобных мер и чаще всего орудует топором да кинжалом. Первый идёт в ход, когда с пойманным лазутчиком разговор короткий, а клинком Люцифер привык свежевать кожу – так и отец его делал: с предателями, с врагами, с заговорщиками. Выходит, сей талант он унаследовал генетически.       – Считай, эти сутки прошли, Люций. Моё решение не поменялось. – Девчонка дёрнулась на стуле. Светлые космы вновь вползали в рот, и, не особо умело, Виктория старалась их сдуть. – Поэтому лучше дай мне попить. Смертникам перед казнью и то воды наливают!       – Обменяю стакан воды на Аввадона, Непризнанная. – Недобрая усмешка, а у самогó руки чешутся при взгляде на её косматый беспорядок. Он только поэтому быстро пересёк комнату, подошёл вплотную и заправил пряди за ухо. Только потому.       – А чего ж не на себя?       – Очевидно, я стóю больше.       – Твой последний ассасин-убийца знает, как низко он котируется?       – Пой, птичка, пой. – И снова пружинистой походкой на выход. – Пой, не умолкай. Воды не будет, наслаждайся слюнями. Или ядовитой желчью. В шести из одиннадцати преступлений Уокер использовала яд, так кто знает, может она, как самки офиóна, его и производит.       – Серафима в темницу; есть-пить не давать. – Он кивнул охране, двинулся дальше и вдруг замедлился, - а если с её головы упадёт хоть один волос, я всех тут выпотрошу! Когда началась новая, вялотекущая война на уничтожение, при дворце казнили несогласных. С тех пор адские жители успели подзабыть накрученного кишками на дубовый столб Рондента, адмирона Вельзевула и советника Баатора, но среди королевских трибутов расправы до сих пор гуляли преданием.       – Это правда?! – Он не успевает зайти в покои, как из соседних вылетает разъярённая демоница. – Она тут? В подвале?!       – Привет, Ости. Добрый день, Ости. – Сузив глаза, её недовольно сканируют сверху вниз. Когда-то ему казалось, что, сохрани он любовнице жизнь, тем самым спасёт того «хорошего парня». Сформирует в море гнева маленький, безопасный плот, на который пацан высадится. Вышло только хуже: узнав про академию, Ости упала в обморок, а потом стала до белены его бояться.       – Казни́ её. – Раздражение, равнодушие, тихий ужас. Последние пятьсот лет, сколько бы он её не трахал, ничего там больше не находилось. А тут – удивительное дело! – даже ожила, заслышав про Уокер. В комнате душно и затхло. Он так и про дворец думает, но потом смиряется – дело не в зáмке, а в нём. Милорд умер и теперь портится, как забытая снедь. Но не умри он, не стал бы Королём. Лакированные скрипучие половицы, постель – обитель первобытного секса, подушки – юдоль одиночества. Зеркалá, рамы и снова зеркалá: сколько всего отсутствующего можно скрыть за большой, блестящей пустотой. Правда сейчас эти психоделические проблемы уходят на десятый план. Ему интересно, как она устроилась в темнице, как ей там: нравится? Уокер за решёткой он не видел. Никто не видел. Она всё больше по той, по другой, по свободолюбивой стороне, а тут – нате, здравствуйте! – посиживает в ущербе. Избавляясь от одежды и растягивая сухожилия, он принимает вторую ипостась. Это чертовски больно. За все эти векá он так и не научился мириться с обращением играючи, как это делал отец. Не ной, не будь плаксой! Когда дыхание нормализуется, а набедренная повязка водружена на место, Люцифер идёт к крепостной стене. Там, у башни, с пяток ангелов – его парни из Агáвы не только Непризнанную приарканили. Они уже часа два, как распяты вверх тормашками, а крыльев лишены многим раньше. Тут, в Арьяргáрде, виртуозно научились подрезать белопёрых так, что никакая регенерация не ускорит рост. В связи с чем Виктория без крыльев прокукует никак не меньше месяца. Правда держать её живой столько времени нету прока. Ты не только морщин, ты и свежих крыльев не дождёшься.       – Милорд, девчонка-то от кровопотери того… - трибут кивает на стену, куда римской десяткой пришпилены пернатые воины. А у него возьми и что-то дёрнись даже в этом, исторически мало эмоциональном облике при слове «девчонка», он состав захваченных в плен не знает и вспоминает другую барышню. Ещё и сам от себя недоумевает: расчувствовался. К вечеру, покончив с пойманной шушерой, Люцию непременно нужно смыть чужую кровь. Это то немногое, похожее на прежнего него, что у него осталось. Кожа в демоническом облике грубая, задубевшая, и фигуру не вмещает ни одна из дворцовых ванн. В инфернальной ипостаси он привык отмываться в купели, поставленной у драконьего хлева: утопать в огромном теле, как в болотах, среди которых он, единственный, знает тропу назад. Если спросить его, зачем сразу после махлы с гибридом, он развязал новую войну, у него есть ответ – ему нужен был его Ад. Но без дополнений и сносок эта правда ополовинена, как ангелы, нашинкованные топором. К побережью, с месяца три не видевший Уокер, он тащил за собой Легион, словно дерьмовый рыцарь на дерьмовом коне. И в голове крутилась тонна мотиваций: очистить папашино, вмазанное Мальбонтовым сапогом в грязь, имечко; помочь сокурсникам, которых, одних, кинули в гущу финальной жатвы; завоевать девицу. Незадолго до он смалодушничал, попёрся сначала к серафимам – говорить с глазу на глаз, а потом, злой, как морская гидра, влез в покои Азазеля, ну и прибил на кураже. Пока душил старика, вспоминал смазливое личико и этот её рявк: «В Цитадель я пойду с тобой! Мы все пойдём с тобой!». Как бы не так, он убрался из школы ещё ночью. В его романе с отцовским троном нет места Мими, учительскому сынку, тем более – Непризнанной. Это только его дело. Его и касается. А когда вернулся – разбитый Глифтом и кабаком, в котором топил себя в одно рыло, - всё уже не было как прежде. Мамонова дочь с ним ещё говорила, но Уокер – огибала по параболе. Уже тогда стоило заподозрить её в смятении. Почувствовать, отныне Вики – перебежчица. Но нет, ты же – не такой. Он – кретин, который ничего не замечал и страдал, провожая голые ноги до паршивости телячьим взглядом. Она? Всё видела. Радостно усугубляла. То ли вернулась к своему бывшему, такому же, как сама, непризнанному, то ли просто опасалась ходить одна и таскала Энди карманным чихуа. Люцифер не уточнял, чего она носится с этим лóхом: чувствовал себя слишком оскорблённым. Сначала ненавидел её, потом злорадствовал. Она ведь сама ему раньше говорила, лохматый уродец любит её и, увы, недолюбливает. Поэтому окна их с Мими спальни всегда открыты. Поэтому розовым шелкáм и щёлкам рано или поздно приходит конец. Нет, на старте даже поломалась: «Так нельзя!» и «Что ты себе позволяешь?!». Но достаточно быстро уяснила, как именно нельзя, и что конкретно он себе позволяет, и стонала под ним заправской блядью. Чтобы потом полулежать такой ясной, такой умытой испариной и всей произведённой влагой, как после дождичка в четверг, и сонно бубнить: «Нет, мне не было больно, ты чего? Иди-иди, утром ещё эссе писать…». После ужина у него совещание, далее – секретарь с докладом о приграничных победах. Этот – молодцеватый и хитрый – и говорит исключительно о хорошем. Если подловить демона на лжи, строит честные глаза и умоляюще вскрикивает, мол, кому нужны дурные вести? Победы мотивируют, поражения – наоборот. А им обязательно нужно верить. На Земле такой тип мог бы стать актёром, которого часами крутят по TV в знак неопровержимой правоты хронической бойни. К полуночи появляется Ости – для галочки. Она давно его не хочет. Он? Так же долго не хочет её. Но, по завершении войны, демонице обещаны рука и престол, это вынуждает наводить суету. Ости держится за обещание, как утопающий – за гнилое, просоленное бревно. Раньше у неё играло честолюбие, а сейчас не осталось выбора: больше держаться не за что. Покинуть двор Ости не может, он спустит с неё шкуру прежде, чем она вылетит за порог. Но и жить на женской половине, в серáле, куда, оргий ради, ходят полировать члены он сам и высшие чины, она не хочет. Этот «гаремник» противен даже ему. Когда дьявол оказывается внутри, он думает о картинах – о замершем мёртвой рыбиной движении. Эту мысль он тоже слышал от Непризнанной: не про серáль, про живопись. Однажды она дословно произнесла: «Я люблю рисовать, но рисунок – он, как кисель. Стылый фрагмент не вошедшего в кадр события. Пациент, скорее, мёртв, чем жив! Поэтому я перевелась с Мировой Художественной Культуры на Философию. Не хотела иметь с мертвечиной ничего общего!». Внутри серáля свой микромир, этюды выставленной на показ плоти. Декольте – пониже, «фьють» ножкой – поудачнее. Предполагается, что эти женщины страшно сексуальны, но он-то знает, они – картины: неподвижная живость; сосуды в режиме ожидания; предметы, которыми редко пользуются. И глаза у них – как весь его дворец – пустые до назойливой скуки. Выпроваживая Ости прочь, Люций недолго стоит в дверях. По коридору лениво прогуливается гулкое эхо и слышен мерно капающий звук. Плик-плак. В одной из ванн не закрыли воду, восхваляя царские щедроты, а у Непризнанной в остроге даже обмочиться не выйдет – ей просто нечем. У ног сетчатой, серебряной тушей скручивается офиóн. В свои покои дьявол стал пускать змей, едва его короновали. Гладкие, скользкие, холодные, в отсутствие женщин они устилали постель, и служили: охраной, колыбельной, одеялом. Когда лунный циферблат замирает на отметке три, Люцифер перестаёт лежать с открытыми глазами, встаёт, ищет подходящую ёмкость. Кубки малы́, они не годятся, но в ванной комнате была справная, деревянная посудина. Кружка-плошка, в каких хранят помазки́.       – Это ты? – Для обморока рановато и, скорее всего, Уокер просто спала. Вонючая подстилка из соломы, камни-камни-камни, кольцо с цепью, кандалы вокруг щиколоток. – Пришёл спасти меня от всех бед, любименький? – Пропела как ни в чём не бывало, садясь с вороньим, набитым сеном гнездом на башке, и только тогда заметила воду, подрываясь, - дай!       – Немного почтения, Непризнанная, - он отступил, лишая девчонку возможности дотянуться, - и я, быть может, что-нибудь тебе оставлю. Воду он не любит, но, отпивая из посуды под аккомпанемент её ненависти, начинает считать, что это чёртов напиток богов, что зря он прежде его игнорировал.       – Вижу, ещё не успела навести уюта.       – Присматриваюсь к ушам того истукана, который раз в сутки обходит темницы. Выйдут шикарные серёжки!       – Как ты убила моего первого человека?       – А в каком виде, - ухмыльнулась Вики, - вы его обнаружили? Непонятно от чего, но Люций тоже улыбается. Она же сейчас – одна из немногих, с кем есть, о чём говорить. Живы ещё Маль и, конечно, Ости, но первый – преисполнившийся ужаса затворник, что не покидает столичного донжóна, а вторая – нечто среднее между пленницей и мёртвой невестой. Лет сто назад он даже запретил Ости писáть: никакой корреспонденции, никакого кумовства.       – В таком, в каком не показывают матушке. – На противоположной стене каменная лавка, куда он приземляется, широко расставив ноги и удерживая кружку промеж них. Это как раз на уровне её растрёпанной головки, на высоте её шальных, алчущих глазок – пусть полюбуется.       – Это его от секса со мной так распидорасило, прикинь! – В темноте её зубы – белые и волчьи. – Так что тебе ещё повезло, любименький!       – Пить хочешь?       – Хочу. – Не стала лукавить Виктория.       – Что готова сделать за глоток?       – М-м-м. Судя по твоей позе и занятности брюк, мне следует предложить минет? – Не тихая, не домашняя девочка.       – Моему одиннадцатому человеку ты откусила пальцы на руке. С тех пор я не так азартен до твоего отсоса.       – Ну и сиди! – Подтянула коленки, отвернулась. – Вот такой – не отсосанный!       – По глоткý за каждую историю. Утолю жажду, если ты утолишь моё любопытство. И она, конечно, соглашается, ей теперь нечего терять. Убитые убиты, а находчивость выбранных Непризнанной способов, напротив, может принести дивиденды.       – Первого я засекла у Дикого Леса, этот твой демон нёс там патруль, и я с неделю следила, где и в какое время он пролетает над территорией. А когда с расписанием стало ясно, расставила Режущие Силки. – Жмёт бескрылыми плечами: извини, что разочаровала, никаких страшных сказок перед сном.       – Да, действительно скучно. Что случилось со вторым?       – Сначала дай воды. Одна история – один глоток! – Доносится с соломы. Руки у Уокер свободны, правда колдовать в темнице не выйдет, повсюду Сковывающие пленника Чары. Но он всё равно чего-то ждёт, рассматривая её с высоты и удалённости своего положения. И пока ждёт, отпивает из кружки – мерно и лениво.       – Один глоток. Выпьешь больше, остригу твои патлы.       – Окей, сын Сатаны. Опачки, его лет пятьсот так никто не называл! Взойдя на престол, Люцифер ясно дал понять, ему эта позёрская приставка ушедшей юности не по вкусу. Она – как декоративная фарфоровая болонка, унаследованная со стариковскими покоями: такое всегда выкидывают.       – Дрянь! – Вырывая посудину, к которой Непризнанная присосалась в три, а то и в пять глотков, он делает то, чего не хотел: оказывается на коленях, откидывает кружку в сторону, грабастает ладонью волосы. Все они в его кулаке, только у вискá – капризная завитушка. – Я же предупредил, - голосом поспокойнее, деловитым «а-та-та, какая ты непослушная» голосом. Вместо ответа она смешно сложила губы трубочкой и плюнула струёй воды вверх, точно в склонённое над ней лицо.       – Какое бездарное расточительство, - рука ещё сильнее комкает волосню, другая – утирает подбородок и берёт из-за голенища кинжал. – Придётся платить, серафим Виктория. Уговор есть уговор.       – Руби! – На физиономии у неё гиенья пасть, щерящаяся от простого, утолившего жажду кайфа. – Можешь даже обрить, как поруганную. Они всё равно мне мешают. А Люция, может, устраивает, что косы девице досаждают? Так-то её не в СПА пригласили и никто не гарантировал удобств. Лохмы Уокер густого, золотистого цвета, резать такие жалко, и он выкручивается с подсказки: цепляет прядь, скользит по той лезвием, игнорирует взгляд, которым сверлят.       – Мне нравится всё, что тебя раздражает.       – Ой, боюсь-боюсь! – Хохочет. Ненормальная. «Бесишь», - у самого уха раздаётся свист его ножа.       – На сегодня с тебя хватит. Как и с него: он не чувствует себя в форме. Уходя, мужчина хочет кинуть ей отрезанный кончик локона – жалкий, как мышиный хвост. Но Непризнанная смотрит с таким омерзением, что прядь он уносит с собой. Всё повторяется в следующую ночь, затем – в третью. Второе убийство стало рядовой вспоротой глоткой, но, пока был жив, легионер много шумел и гоготал. Поэтому Вики азартно рассекла чужой рот прежде, чем перейти к шее. Изящество и стиль зародились на третьей жертве.       – Меня не узнали. Я таскала амулет, меняющий цвет перьев, а голову закрутила в тюрбан и густо красилась. – Она таращится на Люцифера. Люцифер демонстративно откусывает от насаженного на кинжал яблока. Живот – предательски урчит. – Тот боров решил, что я – демоница, чья-то прелестная вдовушка, что истосковалась по ласке, и стал меня соблазнять. Пришлось снять дом на опушке втридорога, водить его туда, как к себе, торжественно не давать и пытаться почивать спорыньёй, - сейчас её тело издаёт утробные звуки даже от упоминания украсившего рульку яда. По всей темнице веет фруктозой и на чужих губах ей мерещится кисло-сладкий сок. – Но у борова был желудок, способный переваривать кирпичи, и от спорыньи его даже в сон не клонило. На пятое свидание кабан решил, что достаточно намучался с ухаживаниями и самое время завалить меня на обеденный стол. Спать с такой тушей не входило в мои планы, я отбилась, воткнула в спину нож – обычный, кухонный. Всё, от и до, лезвие было пропитано животным жиром и ядом. Они-то и угодили демону в кровь.       – Слышал бы ты, как орала эта свинья… - у неё счастливые, вдохновлённые глаза спасительницы империй. – Корчился, блевал и, скорее всего, обделался. А, может, он всегда так вонял. Может, вы все тут завонялись с тех самых пор, как сдохли для меня, как люди! Он собирался кинуть ей оглодок, чтобы подъела, когда он уйдёт, но теперь оставляет даже без воды. Люциферу нравится думать, тем самым, он её наказывает. А мысль, что огрызок он утаскивает с собой, лишь бы не унижать подачками, старательно гонит прочь и трётся в ванной до багровеющей кожи: нет, не завонялись.       – Я видела тебя в пять утра.       – И что с того, Ости?       – Ты ходил в серáль?       – Считаешь, я стану отчитываться? Демоница что-то подозревает и наседкой шастает там, где ей дозволили ходить. Надо бы её трахнуть для пристойности, они не спали с сáмой зимы, но, представляя Ости, он представляет не Ости.       – Четвёртого и пятого я тоже отравила, - не без гордости сообщит ему Виктория в последующие вечера. – Одного пришлось ловить на флоте, таскать тряпки мальчишки-разносчика, а потом набиться в юнги. Вечно ходила с перетянутыми сиськами, мылась по большим праздникам и покрывала голову шапкой. Знаешь, одна неказистая шапка способна убить целую женщину! – Еды нет, но Люций принёс ведро воды и теперь методично подогревал то чарами. – Он был такой старый и всё время говорил про своего внука. Когда, умирая от Глифта смешанного с белладонной, он спросил «За что?», я ответила «Пусть всё горит», подпалила каюту и первой убралась с корабля. Знаешь, есть нечто завораживающее в Бессмертных, у которых даже крылья объяты огнём… А, ну да, ты ведь знаешь. Ты же – первооткрыватель тренда!       – Я бы помыл тебе твой поганый язык, но для этого его придётся вырвать, а ты ещё не всё мне рассказала. Презрев любую магию, он хватает кадку с водой и окатывает её, наблюдая, как Уокер запрокидывает голову, как высовывает язык, как жадно ловит струи, как слизывает капли с собственных рук.       – Уверен, набралось на целых два глотка. С возвратом за вчерашнее. Ему плохо, жарко в этом морозном, темничном кишечнике, и, оказываясь в коридорах, демон впервые думает, куда ему сбежать. А когда включается, когда приходит в сознание, обнаруживает себя голым, сидящим на кровати, в хлам уставшим, задроченным. Одна ладонь до сих пор на стволе, вторая – сжимает светлую, как волосы, простынь, а из витражей стыдливо вторгается рассвет. Вот и вся компания.       – Я же говорила, что пятого я тоже отравила? – У него какая-то торба, и Вики хочет представлять, он принёс ей торт. Просто так, конечно, не даст, а вдавит кремом в лицо, предварительно обоссав масляные розочки, но ей плевать. От этого «плевать» она испытывает к себе отвращение и тут же думает, что готова слизывать даже мужскую сперму. – Это была отравленная стрела. Мечтательный оказался паренёк! Уверовал в свои богатырские силы и преследовал меня часов тридцать. Наверняка хотел выслужиться, притащив на блюдечке Твою Непризнанную! Она, как сирена, завела демона в Долину Смерти. А мальчишка там не бывал, с непривычки опешил – видел и туман, и трупные испарения, и собственных призраков. Пока один из них не вбил ему наконечник в лоб.       – Почему ты переметнулась к Бонту?       – Хм. Может быть потому, что ты убил всех, кто был мне дорог? Ты даже себя убил, любименький!       – Раньше. До.       – Ну наконец-то! – Она крутится, пока не устраивается удобнее, и прилипает увечной спиной к стене. Всё это, не сводя с сумки глаз. Та – перекинута через мужское колено и заставляет девушку помечтать. – Старый добрый сын Сатаны и его лимит на количество слов в сутки. Узнаю́ паршивца! Что ты принёс?       – Почему ты присягнула ему?       – Точно хочешь знать? А то вдруг расплачешься, а мне потом объясняй твоим трибутам, что фразочка «Говорят, что мужчины не плачут» со мной никогда не работала. У меня-то плакали все!       – Я принёс тебе платье. – Внешне ничего не изменилось, но внутри у него волшебные, языческие пляски и песнопения. Он бы говорил с ней до конца месяца, до конца года, миллионы лет подряд. – Отвечай и получишь новую тряпку. Ты на такое падкая. Вики капризно двинула губами – до чего ж красива! - и вдруг расхохоталась:       – Господи, какой это всё абсурд!       – Что именно?       – Ты и я! И темница! – Обводит рукой вокруг себя женщина. – Отрубленные крылья, пытки жаждой, голодом, угрозы превратить меня в кусок мяса, не иллюзорная казнь Шахерезады на рассвете, водичка, яблочко, платьице и твои скулы, Люцифер! Особенно – эти скулы!       – Если ты не хочешь сменить одежду на чистую, - он встал со своего места, чéрпая из кадки такой маленькой чашкой, которой могли бы играть их дети. – То вот твоё пойло. Я пошёл.       – Я не говорила, что не хочу! – Успевает и крикнуть, и выпить, и до звона натянуть цепь.       – Тогда отвечай на мой вопрос и получишь новое платье. – Теперь Уокер в двух шагах от него: она не дотянется, а он – может. Приходится уговаривать себя присесть на скамейку, не ломаться: не трогай её, это плохо заканчивается.       – Переметнулась к Малю, потому что влюбилась.       – Ожидаемо.       – В тебя. Тоже предсказуемо – в этих темницах и не такое говорили, лишь бы отсрочить гибель. Но ему и стены, и потолок всё равно начинают казаться белыми и тонкими, прозрачными и плоскими. И сам себе он кажется схожим: она теперь всё-всё внутри тебя видит, она теперь видит даже сквозь тебя.       – Наверное это надо как-то пояснить, - Виктория отвернулась, меряя свою протухшую псевдо-постель шажочками. Туда-сюда, туда и обратно. – Я же окончательно в тебя втрескалась там, в пещерах, а ты просто отбрил меня, улетая в Цитадель. Убил какого-то полудохлого деда-наместника, который и мухи не обидит, и вернулся с лицом – ну один в один собственный папаша. В крайней, всратой фазе «Мы слушаем тёмных, злобных духов из камина и видим Заратустру на бургере!».       – Только что придумала?       – Да, представляешь, очень хочется платье! Решила, буду играть по-крупному и соблазню своим чудесным, вечерним туалетом каждого из охранников. Трахну их всех, пока не доберусь до тебя! – Самая шумная грязнуля, которую доводилось видеть. – Всё могло быть иначе, Люций, всё могло сложиться по-другому, не отвернись ты от… любовницы? Подружки? Шлюхи на ночь? Кем ты меня считал?.. Ай, неважно! Ты же на всех наплевал и, конечно, обосрался! Обосрался с Азазелем и буквально заставил меня слушать, что там талдычит другая сторона.       – И ты начала с ним спать.       – Да с кем?!       – С Мальбонте.       – Естественно нет, - хмурится она. – Я и взгляды его не особо разделяла, но точно знала, что не хочу куковать в ветхозаветной вечности с очередным регламентом, как жить, что делать, кого любить. А ты стал живым доказательством, что от власти можно потечь флягой даже в рубашках Gucci.       – Jay Kos, - вдруг улыбнулся визави.       – Теперь это неважно, правда, - в иные времена она бы поплыла от одного миража его улыбки, а теперь её не способны растревожить даже идеальные, увитые венами мускулы чудовища напротив. Он всё ещё неправдоподобно красив, но теперь красота Люцифера абстрактна и не принадлежит тому, кто сидит в темнице. Она его настоящего видела в ночь пожара и это уродство не смыть, не оттереть. – Пока мы заключали с Бонтом худую, бедную, но всё-таки Мировую, на побережье началась настоящая бойня. Мамон, Дино, Мисселина… - Виктория считает, им ещё повезло – они погибли там, в настоящей заварушке, а не стали горячим блюдом на пиру дьявольского сынка. – И вот, когда всё, казалось бы, должно завершиться, ты во всеуслышание объявляешь, что Ад – твой, а раз он – твой, то никакие общемировые законы тебе не писаны.       – Вы допустили ошибку, - ему давит воротник – и без того расстёгнутая стоечка. – Вам не следовало приглашать меня на то школьное собрание трусов и подлецов.       – Возможно, но у меня есть куда более правдивое объяснение.       – Какое же?       – Ты просто ёбнулся, любименький! Он давно привык быть мужчиной, за которым наблюдают женщины, но сейчас всё с точностью наоборот. И её широченного, адресованного ему оскала Люций не понимает. Он захватил власть. Отомстил предателям. Забрал принадлежащий ему Ад. Он бы и её забрал, но она же с катушек съехала.       – Переодевайся. – Сумка прилетает выскочке в лапки. Ногти Виктории все в грязи, в нечистотах – будет, на что посмотреть. Впереди целое шоу с десятком жемчужных пуговок.       – Прямо перед тобой?       – А ты меня чем-то удивишь?       – Если только засосом очередного питона у себя на заднице. В твоём зáмке все так и норовят меня любить! Опять приползал обниматься, чертяка!       – Это не питон, а офиóн.       – Жаль, что ты не понимаешь, что мне глубоко по фиг, сын Сатаны, - отворачиваясь скорее для себя – в комнате она, как на ладони, - Вики стащила провонявший потом и кровью хлам, оставаясь нагой. Бельё полетело в выгребную яму многим раньше: она решила, гигиеничнее сидеть без трусов, чем в грязных. – Даже славно, что у меня нет крыльев – мне не приходится просить тебя о помощи. Какая я, всё-таки, оптимистка! Везде нахожу свои плюсы! Когда она поворачивается – вонючка в белом, - то щёлкает пуговки, как орехи.       – Тебе к лицу. – Только и выдают в ответ, а потом уходят.       – Дай мне поесть, сволочь! – Летит в закрытую дверь. У его демонического организма за эти пять дней выстроился особый режим. Ночами тому светло и благостно; с рассветом – нет, и это трезви́т. А сегодня даже подобный, ущербный график летит в пизду, хотя последнюю он не видел. Он вообще ничего не рассмотрел, всё больше – придумывал. Дорисовывал молочную, светящуюся кожу там, где темнели пятна с разводами, и лапал-лапал-лапал её истощавший силуэт. В покоях дьявол клеймит огнём каждую из притулившихся змей, прогоняет тварей обратно – в их трубы, норы, шахты вдоль стеночек, лишь потом валится на кровать. Как мертвец или вампир из уокерской книжно-киношной культуры – соляным столпом под крышку гроба. Чтобы до неприличия много мастурбировать.       – Милорд, супруга Аввадона прислала письмо, в котором сказано, что она уже три недели не видела своего благоверного. – Участливый секретарь – молодцеватый и хитренький. Но Люцифер думает, он об этом думал.       – Всё верно, я отослал двенадцатого в Куáрт. Он бы и одиннадцатого спас, когда стало понятно, кто убирает людей с азартом богини кровавой вендетты, но легионер сам притащил в свою обитель Непризнанную.       – Шестого… кстати, тебя не смущает, что я кличу твоих побратимов – вы же так друг друга называли? – по номерам?       – Нет, не смущает, - его смущает только платье, что слишком хорошо сидит, - продолжай.       – Шестого я скормила псам. Сначала похитила его сестру на тракте, вырубила ту и бросила в каком-то охотничьем доме. У тебя таких полно в каждой провинции – и ни егерей, ни трибутов. Спасибо, что ты всё для меня предусмотрел, любименький! – Губы у Непризнанной окончательно растрескались и не спешили заживать. Притягательно кровотóчили. – Пока сестрица очухалась, пока добралась до дома, я уже назначила шестому встречу под видом выкупа. Он и не знал, что свидание пройдёт в Провале, в окружении диких церберов.       – Передам его родне, они до сих пор того ищут. – На что-то надеются, чему-то верят.       – Ты уже уходишь?       – Твоя вода на полу – дотянешься. А он не справляется, он снова в неподходящей форме. Хоть во второй ипостаси к Уокер ходи: та вроде менее соплива, менее чувствительна к прекрасному.       – С седьмым пришлось устроить очередные переодевашки, таскать парик и целоваться, - у Виктории распалённый лоб, красные щёки и сыпь на подбородке. Лихорадку он различает даже со скамьи, чувствует жар в сумраке. – Я раздобыла у аптекаря – к слову, у вашего! – Бэлбол д'элгхинн, чтобы красить им губы, там же купила себе противоядие. Когда его скрючило, он залил кровью пол таверны и орал, как чайка, но я всё равно успела дать дёру.       – Ты вся горишь.       – Это ж от близости с тобой, любименький! – Люций больше не таскает сумку, и фантазировать про торт у неё не выходит. Поэтому Вики представляет дьявола куском пирога. Он – её бисквит с шоколадной крошкой, её эклер, её клубничный, заварной профитроль. – Так вожделею, что вот-вот воспламенюсь! Когда-то она шутила, что если доживёт до выпускного, то станет пирожным. Булкой шу, они мне нравятся. Придётся быть тираном и запретить простые углеводы, отвечал он. А теперь её собеседник – и диктатор, и карамелизованный десерт. Потому что он-то не шутил, воплощая их мечты в жизнь.       – У тебя инфекция, пей свою воду. Закрывая дверь, он оставляет возле неё не один, а целых пять глотков и надвое сложенный платок с исцеляющим болиголóвом. Свои мысленные увещевания, что Непризнанную так и так ждёт смерть, значит нет смысла третировать её болячкой, демон тоже запирает в темнице.       – Ты сегодня рано!       – Двадцать тридцать один.       – Прибыл Годжо Сатору! Его бровь взмывает вопросиком.       – Забей! Мне что, надо рассказывать про восьмого? Ты ведь в курсе, он умер также, как его предшественник.       – В кабаках тогда и зародилась байка про Поцелуй Смерти.       – Этот осьминог… он же был твоим адмироном, верно? Одним словом, этот осьминог успел сказать, что я весьма целовательна. – Свежая, румяная и черна до сухой корки грязи, что вот-вот начнёт отваливаться. Ни следа лихорадки. – А потом только булькал кровью. Нос, горло – лилось из него повсюду… кстати, как поживает твоя кобылица? – Она давно собиралась спросить про Ости. Она и убить Ости собиралась, но это до поры, до времени. – Уже достигла веса в несколько центнеров, боясь высунуть нос из Арьяргáрда?       – Что случилось со школьным драконом? Тем оборотнем?       – Его звали Лой. – У неё изменился голос. Стал хрустким и жёстким, калёным и ледяным, Отцом и Сыном – всем разом. С таким тоном идут убивать, но Непризнанная на цепи, и всё, что демон чувствует, это как она вползает ему под кожу и трётся сухожилиями, будто мочалкой. Примеривается и примеривает, натягивая его на себя, словно носок, пока он не истончается до нежной, слизняковой оболочки. – Он погиб через триста четыре года после начала твоей войны. В битве за Эдем. На неё обрушилось опустошение. Она хочет крикнуть «Его не убили, его поймали, Люцифер! Твои Кованные и поймали! Сначала держали в одном из дворов на манер собаки, перебив драконьи крылья, а потом сожрали потехи ради, потушив в розмарине, бергамоте и нежно-сливочном соусе бешамель!», но её покинули силы. Она хочет крикнуть «Тебе прислали сотни предложений с обменом военнопленными, а ты ни на одно не ответил!», но в этом мало толка. И тогда она начинает хотеть ничего не хотеть.       – Пей воду, - доносится через всё её нехотение. Лёжа в постели, с головой прячась под одеялом от рассветного насилия, Люций закрывает глаза и пересчитывает трещинки на непризнанных губах – их около тридцати трёх, в её мире это возраст Христа. Число соответствует тому, сколько раз он готов поцеловать данный крест, сколько раз согласен облизать эту Голгофу.       – Милорд, родня покойного адмирона выяснила, что преступница здесь. Они хотят знать, когда состоится казнь.       – Сообщи им, что серафим – ценная пленница. Пока я не выужу из Уокер максимум информации, я её не казню. Она же вся такая сочная. Её нужно дожать. Как с яблоком, как с любым из фруктов: чем медленнее пресс, тем полнее кружка. От мыслей радостно, и он – мудак, что повторяет приказ снова, с опозданием замечая Ости.       – Девятый был таким красивым и высоченным блондином, аж трусишки намокли! – В свете факела она жмурится, думает, это как на пляже, и решает не вставать. Лежит на соломе, свистит в потолок, с хирургической точностью живописует на том сосиску с кетчупом, окорок, Люциферов член – хочет всё это, всех и никого. – Но намокли они, конечно, потому, что я его утопила. Вы его хоть откопали в тех топях? Отмыли? Оплакали?       – Как ты заманила его туда?       – Прямо собой и заманила. Отправила с вороном в часть письмо: «Привет, это Вики Уокер, я убила твоего кровного брата Режущими Силками. Хочешь поймать меня и линчевать, буду в Пайлýде». Вы, демоны, как порох: тронь ваше – мгновенно вспыхните. Я это ещё с тобой уяснила, когда, много лет назад, ты едва не прикончил целующего меня в поезде Энди.       – Вроде бы бывший. Смутно припоминаю. – Какое неловкое враньё.       – Если считать один поцелуй отношениями, то у меня были отношения с половиной твоей зажигательной мразóты.       – Разве ты не говорила, что у вас с непризнанным любовь?       – Нет, я лгала, что у нас с ним любовь, чтобы ты любил меня в ту ночь как можно крепче, - улыбнулась и отвернулась, перекатываясь на бок: иди-иди, мне ещё эссе писáть.       – Пей воду, врушка. – Только не уходится.       – Угу. Чао какао!       – Ты не пьёшь.       – Ты ещё тут?       – Не можешь встать, да?       – Эта бабушка мертва целых две станции! – Бессвязно хохочут в солому.       – Избаловал я тебя, - зуб на зуб не попадает, когда берёт кружку, опускается на колени и ползёт к ней с питьём. Сапёрские движения по направлению к заряженной бомбе. Не динамит, не демонический огонь, а ядерная боеголовка.       – Ну и тон. Дед, что отчитывает котят. Хи-хи, плохая киска! Трещинок много. Гораздо больше, чем тридцать три. Приподнимая, усаживая, удерживая, он вливает в Непризнанную столько воды, что она могла бы стать Мировым Океаном и просто утечь от него вместе с офиóнами по трубам, по норам, по шахтам в стеночках.       – Я принесу тебе суп. Какой-нибудь бульон. Это будет завтра.       – Хорошо. – Руки-ветки, хищность ивы посреди озера: всей собой она его обвивает, обволакивает. – Не уходи. Побудь со мной. Будь со мной. Бу… И он лежит с ней на соломе, на вонючем топчане, в её грязи, в темничном смраде, и впервые за долгие годы нормально засыпает. Без одеял-змей. В принципе без одеяла.       – Десятый был такой тщеславный, что мне даже делать ничего не пришлось. – Следующей ночью острог пропитывается запахом куриного супа, который Уокер уминает. – Я узнала, где он живёт, свела знакомство с одной из сенешáлок и подсунула в её корзину посылку. Презент твоего имени – наградны́е, пропитанные отравой перчатки за тьму его упоротых заслуг.       – Весь дворец пришёл в негодование, что ты использовала моё имя. – Сейчас ему кажется, в тот день он зверел для видимости, а на самом деле улыбался. Одёргивал себя, не надо выглядеть таким счастливым, Люций, но потом добавлял – да как тут справиться?       – О Боги, безумно вкусно! Хочешь?       – Нет.       – Яд подсыпал?       – Не думаю, что ты боишься смерти.       – А ты?       – Нет.       – А чего ты боишься?       – Не знаю. Наверное, уже ничего.       – А я знаю.       – И чего же я боюсь?       – Меня.       – Какая самонадеянная.       – Не как угрозы для организма, а в целом. Ты просто так меня боишься.       – Вряд ли, Уокер.       – Не пизди́, сын Сатаны, ты сидишь на скамейке, опасаясь приближаться, а вчера, дав слабину, трясся даже в беспробудном сне. Я плохо на тебя влияю! Она плохо на него влияет, думает Люцифер, покидая темницу и передёргивая в ванной, где Непризнанная облизывается из каждого отражения.       – Ты не был в серáле! Не был вчера, не был позавчера… ты вообще не появлялся там никак не меньше месяца!       – У тебя проблемы с субординацией, Ости, а это первый симптом предательства.       – Ты в своём уме?! Серокрылая девка опять пудрит тебе мозги, я же вижу! Разговор прерывается его пощёчиной: они пятьсот лет, как не серые.       – Уже одиннадцатый? Как быстро летит моё… это что, шоколад? Оба-а-алдеть, я не ела его с академии! – Шуршание фольги, треск темничного уклада по швам. – В Раю нет какао-деревьев, а вы нам больше ни-фе-го не про-фа-ё-те.       – Подавишься, помогать не стану. – Но она не слушает, стараясь вместить всю плитку разом: чумазая, тающая, перепачканная. – Как свинья, честное слово! – У Люция есть платок и нет ни единой причины опускаться на корточки и утирать ей рот. Неудивительно, что ровно это он и делает. – Помыть бы тебя…       – Фтой! Не позволяя сесть обратно, Виктория цепко перехватывает мужской локоть. Размеренно жуёт с закрытым ртом, с набитыми щеками – раз, другой, третий, - по учебнику. Были же такие справочники – режим дня, зарядка, как чистить зубы, сколько раз жевать… Он сейчас ничего не помнит и плохо соображает. Раз сто собирался отвернуться от чужого, молчаливого не-моргания, а по факту – не сводил с неё глаз.       – Я тебе кисть раздроблю, если не уберёшь руку.       – Договор! – Девушка с шумом сглотнула остатки съеденной роскоши и осклабилась – карамельная труха, топлёное молоко, орехи – мазня единым, неделимым, шоколадным. – Видишь, моя ладонь исчезла! – Пальцы вспорхнули, щёлкнули перед самым носом, вплелись в загривок, дёрнули на себя. Когда она его целует, когда втягивает сначала нижнюю губу, затем – верхнюю, торя сладко-сахарным языком маршрут, всё вокруг взрывается. Место, время, имена? Ни одного известного. Такая худенькая, что прижать боязно, но он всё равно грабастает, плавя-впаивая в себя ручищами. Находит под платьем кожу – не самую интимную, всего лишь вырезом на спине, - и хочет поскулить. Это так хорошо, когда он её касается, когда трогает жадно, когда сама Непризнанная – Жадность. Зачем он держит её в темнице? У неё же совсем всё плохо от постоянного голода, иначе б не целовала. Что ещё могло родиться в такой нужде?       – Не делай так больше, овца! – Ползком обратно, будто раненный. – Всё давно в прошлом! – Согбенный, как старик. Туда же мешки под глазами, лиловые сосудики. – Не зли меня!       – Бог даёт тебе за шоколадку, Люцифер, а ты не ценишь! – От ударной порции глюкозы она спьянела и упала на топчан. – Тащи попить или выеби меня. Он оставляет ей всю, полную до краёв кадку, ретируясь, как последний щенок. У него дела, эссе, онанизм, в конце концов. Он сам себе на крови клялся, он к ней не прикоснётся.       – Одиннадцатый, Уокер. – Целых три ночи спустя королевская ломка достигает апогея. Только тогда Люций заявляется в камеру.       – Ты ничего мне не принёс? – Она не берегла воду: помылась, подмылась, а последние глотки вылакала минувшим утром.       – У тебя был целый ушат.       – И плесень под ногтями!       – Что случилось с одиннадцатым? Почему без пальцев? Скамейка спокойствия, каменный зёв привычной пустоты. Отсюда ему и сподручнее, и надёжнее управлять неуправляемым. А всё, что ближе, отрезает пути отступления.       – Потому что я их откусила! Без шуток, любименький, меня нужно хорошо кормить! – Она стои́т на максимальной длине «поводка» ровно там, куда способна дотянуться. – Я целый год караулила одиннадцатого в драконьих заводях на твоём востоке, обжилась там и – чудо! – нашла своего парикмахера. Затрахалась и с гримом, и с амулетом, но верила, по деяниям моим мне воздастся. На всякий случай влезла в пустой, пузатый, китовий дом легионера, отравила бочонок с пойлом, оставила привет в сортире.       – Да не смотри ты так, это не то, о чём ты подумал! Всего-то Чары Берсерка. Представляешь, он бы сел на стульчак, а ему напрочь снесло задницу! Здравый рассудок – самое выгодное вложение. То немногое, что осталось за давностью пяти веков, Люцифер берёг, копил, как копят золото, экономил в недобрый час и убедительно находил оправдания всем своим поступкам – читай, инвестировал. Но сейчас его трастовый фонд лопнул. Объявил себя банкротом. Может, даже прогорел, как горела школа.       – Ты совершенно безумна. – Бесподобно не в себе.       – Твоими стараниями, любименький! – Дёргается цепью, бренчит звеньями. – И кто бы говорил, верно?       – Что было дальше?       – Мне надоело ждать, и я написала тебе письмо, а отправила его с соседской птицей. Или не тебе, а твоему секретарю. У всех диктаторов своя говорящая голова – она же отдувается по бумажкам. Нажаловалась на правах смежного домовладения, что одиннадцатый ведёт непочтительный по отношению к Королю образ жизни: притащил пленную девчонку-ангела и держит ту в подвале. Ответа Виктория не дождалась, не перехватывала послание с чужой почтой. Запираясь в чужом погребе, она рассчитывала, пройдёт не меньше недели прежде, чем за ней явятся. Но вышло даже лучше: парочка демонов ввалилась через четыре дня.       – Не знаю, что твой секретарь написал соседям, но он точно отправил одиннадцатому птицу, и тот решил, в его доме поселились беженцы. – Нынче такое не редко. – Парни не поняли, кто я, и следовали приказу. Им требовалось доставить взломщика легионеру. Лишь в случае сопротивления – убить. Но я-то и не думала сопротивляться! Одиннадцатый, напротив, сразу её узнал.       – Таким счастливым ходил, словно обнаружил руно и стал аргонавтом. Восторг выражал по-всякому: сначала избил до неузнаваемости, смазывая остатки грима кулаками; затем – запер внутри одной из шахт.       – Он прикасался к тебе?       – Видимо ты спрашиваешь, прикасался ли он ко мне так, как ты? Трахнул ли он меня?       – Видимо. – В ожидании её ответа мутно, тошно. Пять откусанных пальцев и размозжённая башка – малая цена. Это его костистая колыбель жизнедеятельности и для кого угодно другого она – неприкасаема.       – Он хотел, но разбив моё лицо, сам себе испортил упаковку. Решил подождать несколько дней, пока я регенерирую, о чём и сообщил. Любитель поговорить. Насильник-экстраверт, блин! Этого времени хватило, чтобы снять с себя золотые путы, исследовать шахту, выбрать местечко по просторнее и организовать ловушку.       – Я использовала его верёвку, закрепила ту на камне, поднялась обратно, а когда он явился – надушенный, при параде, разве что без роз! – бросилась бежать, изображая трепетную лань. Перепрыгнула там, где надо, а хрыч не заметил.       – Вкатился, снёс растяжку, получил камнем в темечко. Удар был сильный, но одиннадцатый всё равно не сдох, и мне пришлось вступить в игру, - Вики помнит, что схватила другой обломок, что уселась на демона, что била сверху так долго, что у неё заболели руки. – Когда урод перестал дышать, его ладонь намертво вцепилась мне в колено. Я искала нож, меч, что угодно… ничего не было! Пыталась разжать – безрезультатно! Я попробовала Секущее Заклинание, но чуть не вскрыла себе артерию! Вариантов не осталось: раз я не могу убрать его пальцы, я уйду вместе с пальцами.       – Ты хочешь помыть волосы?       – Да, Боже! Больше всего на свете! Исчезает и сразу возвращается. За дверью никого, лишь две, ещё неостывшие кадки, которые демон вносит.       – Мне нужен мыльный цвет.       – Перебьёшься.       – Я их не расчешу!       – Уокер, либо ты моешь голову, как есть, либо остаёшься со своей смердящей мотнёй на макушке!       – И даже спинку мне не потрёшь?       – Зачем мне твоя спина, когда речь шла про… Он замолкает, едва платье рушится у женских ног.       – Раз у меня есть вода, я помоюсь целиком. А ты либо помогай, либо не мешай! У серафима торчат позвонки, колышется грудь, поршнями двигаются ягодицы. Лобок не брит, но она не слишком волосата – очень давно она смеялась, что успела всё извести каким-то лазером и, готовенькая, откинулась в штате Новый Орлеан.       – Полей нормально! Стоило первому ведру опустеть, он отлеветировал кадку в сторону: не заслоняй мою вип-ложу.       – Люций, ты меня слышишь?!       – Ты орёшь, а я не глухой.       – Встань, возьми ведро и полей меня нормально. – Строгая, голая. Заставляет чувствовать себя виноватым. – Твоя магия просто переворачивает на меня всю воду, так не моются! Ему хочется отказаться от приглашения, но он помнит «Ты просто так меня боишься» и двигается навстречу на негнущихся ногах: смотри, ты ещё не до конца меня расколдовала, чокнутая Герда, и помыть тебя мне по силам. Вокруг мгновенно вырастают шторки, душевые, плитка «кабанчиком», какие были в школе. И её откляченная попка, и родинка на бедре, и влага на пальцах там тоже были. Сейчас на его руках вода, но прежде девица сама текла на загорелую кожу: вязкая, как Глифт – он же распробовал.       – Пялишься? – Через плечо.       – И кто меня осудит?       – Как там крылья?       – Их нет.       – А когда они начнут расти?       – Когда они начнут расти, ты будешь казнена.       – Ты раньше, Люцифер, такой смешной был, - Виктория резко поворачивается и охает – не ожидала подобной близости. – А сейчас ни разу не смешной! Сейчас с тобой вообще не до смеха! Уходя спустя четверть часа, он рыщет по коридорам, как пьяный матрос, который забыл, на каком корабле ему дóлжно нести вахту.       – Милорд, вы просили докладывать, если леди Ости надолго пропадёт из поля зрения… – секретарь так тих, так заискивает, что следующим вечером Люций подрывается с места быстрее, чем тот договаривает. Первое, что увидел, что жива. Забилась в угол, вся трясётся, но целая. А второй он видит Ости.       – Это так ты её допрашиваешь, мой Король, ха-кха?! – У демоницы истерика и иссиня-чёрная пена возле рта. Она сейчас умрёт от укуса самки офиóна, которого швырнула в камеру. – В свадебном платье своей давно почившей мамаши, после кончины которой твой отец полностью сдвинулся?! Ты ведь не думаешь, что за полтысячи лет я не изучила все эти – к-ха! – семейные портреты!.. Ему некогда досматривать печальный финал: тот не переснять, от укуса нет противоядия. Но змея рыщет по казематам, в которых сидит Непризнанная. И, сдвинув Ости в сторону, как вышедший из моды пиджак, демон влетает, попутно выбивая дверь.       – Драконья параша! Только не говори мне, что в пожаре ты уничтожил себя, меня и нашу нормальную жизнь, чтобы, в конце концов, прийти в точ-кха-ку, с которой всё начиналось! В некотором смысле Ости права. А ещё она мертва и заслуживает самых пышных похорон, самых грустных прощаний, сáмого облегчённого выдоха. Хоть кто-то из них двоих отмучился.       – Укусили?!       – Нет… Кажется, нет! – С Вики снимают кандалы и поднимают на руки.       – Эй, у тебя судороги, как под током!       – Это с перепугу! Там такая тварь… блин!.. Чёрная, словно ртуть… - всхлипывает раз-другой-пятый и вдруг бесчеловечно утыкается в грудь, рыдая-сплетничая с Овном. Всё, теперь ему – хана. У уокерских слёз никакого милосердия к чудищам. Дворец полон спален, но он относит в свою. Сюда никто не вхож, а у Виктории будет высочайший доступ.       – Ты можешь помыться. Поспать. Поужинать. Ты чего-нибудь хочешь? У меня всё есть. Всё, что угодно.       – А ты можешь не уходить?       – Мне надо сделать. Что-то сделать. – Мысль такая отстранённая, что он путается в словах, вязнет в подоле её-чужого платья, строит предложения, как тот, кто заговорил буквально намедни. – Я вернусь и принесу еды. Какой-нибудь еды. На кухне всегда есть провиант, не спящая прислуга, шепотки-разговорчики. Старый повар служил ещё отцу и с порога сияет: «Приготовить что-нибудь особенное, Милорд? Готовка – моё любимое хобби, Милорд!». Хобби-хуёбби. Ему неизвестно, чем кормят террористов, и он велит собрать на поднос абсолютно всё. Возвращаясь, демон застаёт Вики там, где оставил. Она не сдвинулась с центра комнаты, рыскала взглядом по зеркалам, рамам и снова зеркалам, обнимала себя худенькими ручками.       – Непризнанная, ты замёрзла?       – Ты тут! – Как ребёнок, которого забыли в торговом центре, она бросается на шею, чуть не выбив поднос, и мусолит его щёку чередой бьющихся в агонии бабочек. Действительно очень целовательна. – Тебя долго не было!       – Я же сказал, что я вернусь. Вот чудачка! – Погладить по лицу, по волосам, по локтю. Не останавливаться. Не мочь. Немощь. – Уокер, я решил. Я организую твой побег. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Пусть смерть его многовековой пассии будет не напрасной.       – Все решат, Ости сводила с тобой личные счёта, зная, что у нас с тобой что-то когда-то было. – Было и не прошло. Он усаживается в кресло с ней на руках и методично озвучивает план: пока нёс ей ужин, он всё продумал. – Она спустилась в подвал, открыла дверь, чтобы подкинуть змею, но не учла, что самки офиóна никогда не хранят верность своим хозяевам. Змея укусила Ости, а ты смогла улизнуть. Убедившись, что тело демоницы лежит на месте, Люцифер сходил в драконий хлев, дождался, когда вся кипучая деятельность погонщиков сойдёт на нет, и выпустил одну из крылатых тварей.       – Завтра слуги не досчитаются дракона, и охрана решит, именно на нём ты и улетела. – Пока девушка быстро-быстро рвёт виноградины одну за одной, он успевает стащить с её плеча платье и зацеловать там каждый сантиметр, напоминая себе бесхозную нищету на богатой трапезе. – Тебя примутся искать, зная, что за одну ночь ты не покинешь наших земель, а успокоятся через неделю-другую. – В конце концов, они несколько веков не могли её поймать. Сначала не знали, кто облёк себя в одежды неуловимого мстителя, потом – раз за разом обламывались в погоне за девчонкой.       – И эти несколько недель я проведу в твоих покоях? – Ласковый выдох, мягкий поворот головы, касание нос к носу. Вики снится, что она проснулась и только сейчас узнаёт мужчину перед собой – живые брови, блестящие глаза, ямочка, от которой дохнет нравственность. – Зачем ты меня спасаешь, сын Сатаны? Он скривился, как от укола. Почувствовал что-то новое, давно забытое: болит, это боль. Ещё ненастоящая, всего лишь фантом, призрак боли. Как потерянная конечность, как культя, что сотни раз зажила, но нет-нет, а на погоду заноет.       – Потому что больше мне некого спасать. Всех остальных я убил. На комнате столько Оглушающих Чар, что мы могли бы врубить рок, кричит ему Уокер. Пока кипяток в разлапистой ванной не остывает, она плещется там не меньше пары часов. В конце концов, восстаёт Афродитой его ритуального Освенцима.       – Ты на меня смотришь.       – Ты – голая.       – Ты видел меня голой.       – И не растерял любви к этому зрелищу.       – О, мужчина, я выведу тебя на чистую воду и заставлю рассказать, кто, когда и по какому праву ограничил твою речь до ста слов в году! Забираясь к нему в постель, она влезает под одеяло и целится в душу. Сейчас Виктория думает, там ещё есть душа.       – У тебя стояк. – Блядские божечки-кошечки, это тело лепили уверовавшие в брутализм язычники. Они же – пересмотрели порнухи.       – Считай, так я сообщаю этому миру, что ты – тёлка, что надо. – Порочный жар, знакомая ухмылка. И если прикрыть глаза на бордово-угольный цвет балдахина, венчающий постель, можно поверить, что пятисот лет не было. Что Бонт до сих пор в башне. И даже Фыр – заколдованно щиплет траву. – Стоп, нет! – От её рук он вздрогнул. – Отодвинься от меня.       – Иначе что? – Всё равно ведёт по напряжённому стволу, игнорируя требование.       – Иначе я тебе вставлю.       – А ты аскезу держишь? Попросил у Шепфы новую змеюку побольше прежних и поклялся, что взамен никогда-никогда с девчонками?!       – Я, - кажется, впервые за эти недели, Люций по-настоящему не знает, как объяснить. – Я не могу.       – Да кто тебе такое сказал, любименький? Уверяю, он стои́т, реакции отличные. Это значит, что ты здоров и полон сил, - хихикает дурниной и волнует до искрящегося, блескучего «Бом-бом-бом!» на подкорке сознания, - для игр роста!       – Мать твою, Вики, не тупи! – У него ещё есть кое-какие понятия о чести. Вот это он её сейчас удивит. – Я без шуток хотел пытать тебя, отдать Кованным или королевскому лекарю, а он тут кто-то вроде… патимейкера – звезда любых вечеринок. А сейчас я хочу тебя спасти. Не спи со мной из благодарности. Не давай мне, блять!       – Тогда я просто так буду спать с тобой. Из вредности! – Её ладонь – влажная, промежность не уступает. Но, запасаясь терпением, блондинка убирает пятерню и устраивается на бок: изувеченной спиной к его расписному торсу, пока он сам не прикипает и до тесноты в рёбрах не укрывает рукой. Я-то подожду. – Орёшь, кстати, как тот, в кого я когда-то… кого я когда-то знала, - тихо, в подушку, промычали сквозь сон. А потом засопели, не видя, как ей улыбаются.       – Нет, клянусь, это был не я! – Пьяный карканный хохот. – Почему все считали, что я сломал посох Фенцио? – В бутыли Глифта на донышке, но, Слава Древним, у них есть ещё одна.       – Вот такая у тебя была репутация, Ваше Величество! – За столом, который предназначен под шахматы, но используется для пиршества, в будуарном платье-сорочке Вики слеплена из фрагментов всего прежнего и невероятного, что могло приключиться. И сколько не пей, у Люция сухо во рту, потому что дышит чаще нужного. – Считай, это мой тост.       – По-моему ты меня спаиваешь.       – Да, это мой хитрый план-капкан! Опою и грязно надругаюсь… - резко замолкает Непризнанная. Всегда, каждый раз, стоит их взглядам пересечься, она теряет нить повествования среди тысячи его чертей, блуждающих по красной коросте льда. Это уже второй вечер в королевских апартаментах, и, порой, когда демон думает, что она на него не смотрит, ей слышен сход лавины с его дрогнувших гор. – Потанцуй со мной.       – Ну о-о-ок, - манерно, по-кошачьи, якобы из-под палки, хозяин дворца растягивает ответ и тянет её за руку – подальше от стола с показным Чревоугодием, - такой я, конечно, весь из себя положительный герой, что не могу отказать. Я же обещал, что ещё разок обращу на тебя внимание. Люцифер не запомнил, когда перехватило горло; когда стало покалывать кончики удерживающих талию пальцев; когда запылала кожа на лице. Не зафиксировал, в какой момент всё вокруг исчезло, размазанное тонким слоем по её селёдочным радужкам. Уокер давно стала прошлым, а прошлое – это прекрасно, моя Мари, только с собой его, милая, не бери. Поэтому собственную, счастливую глупость он просто принимает и списывает на Глифт.       – Ты не думал, что пора заканчивать эту войну?       – Думал. – Рассердиться бы как следует за разговорчики в вальсирующем строю, но ему мерещится, сейчас она задаёт тон. Направление светского диалога, движение па, громкость духовых у невидимого оркестра. И можно либо играть по её правилам, либо удалиться с поля, потому что у Уокер есть целая скамейка запасных.       – Это потому ты готов подписать указ об интифáде для всех белокрылых?       – А как ещё всё закончить? – Геноцид – тоже своего рода финал. На самом деле он знает альтернативный способ, но тогда придётся умереть. Непризнанная вырезала почти всех его сторонников, которые могли претендовать на Ад с азартным, не знающим жалости лицом. А других таких уже не производят. Время чокнутых тиранов всегда ограничено. Они редко доживают до старости, ещё реже – бытуют в неге. С маниакальными, мстящими за поруганную отцовскую гордость юношами со взором горящим такая же фигня: они – обратная сторона этой всратой медали. Сегодня ты – сын Сатаны, завтра – сумасшедший Король. И расстояние между – ровно на три па.       – Поверь, тебе по силам сделать всё по-человечески. – С плеча её ладонь вползала на мужскую шею, достигла скулы́, лишь слегка коснулась той, а дальше он сам. Всё сам. Сам прибился, сам приклеился и прирос.       – Если подпишу Мировую, столица придёт в этот зáмок и раздербанит меня на сувениры.       – Не тупи, ты прекрасно умеешь играть по политическим правилам! Создай оттепель. У нас есть военнопленные, у вас есть военнопленные, продай эту мысль горожанам под видом «Я хочу вернуть ваших отцов, братьев и сыновей домой».       – И что дальше?       – Потом повтори. Снизь количество стычек на границах. Уж там-то всегда знают, на какой стороне реки притаился чужой отряд и где сидит фазан. Это только на старте солдаты друг другу – враги, а спустя пятьсот лет близкий враг роднее далёкого дядюшки с хлебосольным огородом. – Сама не замечая, она стала гладить его расцветающее, хмельное, улыбчивое лицо: ленный, изумительный кот. – На границе все так давно устали, что больше торгуют, чем воюют. А когда приходит новость о грядущих налётах с неба, и ваши, и наши убирают мечи и прячутся в одном окопе, делят папироски поровну!       – Всё это прекрасно, но нереалистично. – Ему хочется ей не верить.       – Да почему, блин?! – Отталкиваясь от Люция, как от волнореза, Вики всё дальше от берега – плывёт, течёт, уносится. – Начни и…       – Потому что я этого не хочу! – Взревел, яростно сверкнув глазищами. Больше не ледяной, скорее – печка. Мы же просто танцевали, ну какого беса?! – Не хочу, Непризнанная, понимаешь?       – Почему не хочешь, Люцифер? Замирая один посреди «танцпола», он чувствует себя старшеклассником, которого продинамили, уходя с другим. Морозится, мнётся, пытается натянуть ухмылку. Ухмылка выписана не в размер, и он по-дурацки пришпиливает ту на место рта. Степлером. Скобами.       – Потому что у меня ничего нет кроме этой войны!       – Выходит, не зря я взывала к совести…       – Если не перебить вас всех, если не добраться до Маля, это значит, что я сдался, сдулся и согласен ткнуться носом в стену, вымазанную собственным дерьмом! На той стене огромными матерными буквами написано «Всё, что ты натворил, было зря, придурок!».       – Тю, там другое определение!       – Плевать! – Зарычали, прислоняясь к окну. У него сердце сейчас стучит, как живое. А когда Люций в норме, в груди ничего не стучит, вот и решил однажды, нет там никакого сердца. – Ты спрашивала, снится ли мне Мими? Или, может, твоя мамашка, ловко обезглавившая отца? Приходят ли мои сокурсники посмотреть на эту безобразную, катастрофически дорогую кровать очередной ночью?! Нет, Виктория, они мне не снятся. Не являются посреди тьмы и не мучают полными скепсиса еблетами, зная своё место! – Он так быстро оказывается рядом и сгребает её за плечи, что она не успевает ойкнуть, - потому что они всегда тут! Каждый хуев день тут! – Её тряхнули. И ещё, и ещё. До размотанной головы, до выбившихся из высокого хвоста локонов. – И когда я вижу тебя и твои попытки наставить меня на путь истинный, за твоей бескрылой спиной стоят они! Все! От подобного зрелища я начинаю думать, а вдруг и ты… Вдруг я и тебя… Вики боится пошевелиться, когда эта глыба сползает вниз, тыкаясь-мыкаясь в районе живота, и шумно, тяжело вдыхает. Ей кажется, он сейчас заплачет. Разбухнет от слёз и расщепится на кучу маленьких, битых Люциферов. Среди тех можно будет отыскать одного небитого. Вот его-то она с собой и заберёт: удерёт через окно, ловко, как обезьянка, спускаясь по винограду сорта «Белый карлик», и прямо так, с ним на ручках, взаправду украдёт дракона. А потом они будут лететь – сначала низко, над зарослями айвы, дальше – выше, среди грозовых туч, - и играть в Слова. Филантроп, тебе на «п». Пф-ф, портмоне. Еретик, кавалькада, алмаз, закавыка, алоэ, этюд. Теперь на «д». Ты помнишь, в школе были такие дешёвые сосалки разных цветов? Это конфеты или ты про девчонок? Ревнуешь что ли? Мне нравились те, что со вкусом дыни. Если скажешь «дыня», я почувствую вкус дыни. За время пути он вырастет, окрепнет и забудет всё, что было. Это всё не он, не про него, его история начинается с дракона, с нагрудного кармана. Последний? Скрыт воланом белого топика.       – Ты… Боже… - её подол сбит на уровне талии. – Не прекращай, это не из благодарности! Из вредности, я всё помню. Уокер приземляют на постель, не отрываются от живота, жгут горячим дыханием, клеймят чуть шершавым языком – хищным. Тебе на «м».       – Молчи. Замолчи-и-и… Он же ничего не делает, просто хочет поцеловать. Они сто раз целовались. Они и в плену уже сто раз целовались.       – Люцифер… я так по тебе… - живая, снова голая, широко разводит ноги.       – Пахнешь дыней, - и плотью, и запахом обитаемых пещер. Звериной берлогой, лимонным потом, одеялом, на которое рожала кошка. Всё это он целует, засасывает, накрывая губами пунцовый передок. Святые обычно угловаты, бесплотны и лишены любого удовольствия, но только не Непризнанная. Когда она кончает ему в рот, содрогаясь своим отменным филе, она ещё минут десять ничего не соображает в этих конвульсиях. Не чувствует, как её ставят на колени, не понимает, что задыхается, вбитая головой в матрас, не слышит хриплого шёпота, приказов, всех возносимых молитв, и приходит в себя, только когда он с напором вставляет член. Раньше ей нравилось быстро, в один толчок. Она всегда ходила такая мокрая, что у Люция появилось похабная присказка: передёрнула на дорожку. Но сейчас хочется тянуть её, как тянут пойло, и вдавливаться по сантиметру в минуту, в пятилетку, в каждое тысячелетие: не уходи, я не разрешал.       – Блять, я уже забыла, какой ты огром-м-мах! Одним движением Виктория рушит все планы на долгую дегустацию и насаживается до основания: попался. Ещё не убила, но яйца ему подмочит.       – Мне тебя… - Демон не решил, как закончить. У него средний с минусом балл с «заканчивать». Он даже с ней толком в академии не закончил, как стартапер, у которого одни начинания – женщина, война, безумие – и никакого счастливого финала на вечность вперёд. Хотя он слышал, что счастливый финал – ещё не финал. – Мне тебя не хватало, Непризнанная. Когда она выгибается к нему, когда Люцифер сам прибивает Викторию к себе, девчонка – маленькая, хрупкая, временами даже не человек. Подзабытая, белокурая легенда из побасенок. В пол-оборота, вскрикивающая от череды влажных фрикций, девушка открывает рот и выглядит так, словно сейчас что-нибудь скажет. Может «Поторопись, у нас мало времени, на рассвете нам нужно умереть». Или «Не затягивай, мне ещё эссе писать». В итоге – не говорит, только сверлит его зрачками: огромными, как чёрное солнце. Смотрит и смотрит, по-шлюшьи высовывает язык, а когда тот становится сухим, собирает во рту достаточное количество слюны и рвётся на стоны. Тогда он засасывает её губы, кусает, тянет – выпивает эту влагу. Не пей, козлёночком станешь. Прости, я хочу национализировать этот водоём. Она – всё ещё та, предавшая его сука с упругой, пышной задницей и до сих пор в плену. Оставайся страждущей.       – Ещё! Ха-х…хочу! Я хочу тебя! – Смазанная попытка впиться ему в ухо, не меткий плевок в лицо.       – Не ебли́ нормально, да, Уокер?! – Башка её отрицательно замельтешила, и тогда Люций снова ставит девицу раком и накручивает хвост в узду. В пизду. Хорошо-хорошо, тесно. – Потому и явилась. Сама попалась… Лишь бы потрахаться!       – Ничего… и ничего-то они без тебя не мог-ах-ут!       – Замолкни, блять! Заткнись. Кончать будешь, когда скажу! По мозгам, по телу накатывает волнами – тугое и розовое, пенное и горячее. Почему-то с Непризнанной всегда, как с медицинской перчаткой, обтянувшей всё вокруг. Ему кажется, у её влагалище есть пальцы: чем дольше дерёшь, тем плотнее стискивает. Он с таким восторгом тянет её шею к себе, а она – с таким воодушевлением подставляет лицо навстречу, что весь уокерский оргазм разворачивается перед носом. Сначала крик сменяют частые хрипы, затем стекленеют глаза, рот до свиста частит вдохом-выдохом, язык мусолит губы по контуру. Мокрая поясничка, узкая хлюпающая дырка – гостеприимство пленницы.       – А теперь кончай, сладкая… - славной мордашкой в простыни.       – Ум-вх-х!.. – В кои-то веке послушная, Виктория мычит-мурчит и отключается, как перегревшийся механизм. У неё сбой в сети, и теперь сохранность установки в крепких руках, в цепких, впечатанных в бёдра пальцах, в нитях-проводах смазки, расходящейся до колен. Быстрые рывки, с шумом втянутый вдох на финише, тихое, сквозь зубы проклятье из тех, которые отличают общественное мероприятие от незаконного сборища. Секта, может быть, культ, что затусил преступления ради. Но у Люцифера всегда такой подход. Как у бандита.       – Пуф. – Спустя четверть часа, слипаясь медузами на шестидесяти пяти градусах западной долготы, они лежат друг на друге.       – Пуф? – В мужскую грудь она ткнулась подбородком и снова перестала мигать, переигрывая в смотрелки. Дурацкие, подвижные брови. Надо бы выщипать ту, которая длиннее прочих. Для симметрии.       – Обычное, шумное «пу-у-уф», - его фигурная, чёткая, способная перемолоть кого угодно до протеиновой смеси челюсть смешливо оскалилась.       – Давай разберёмся. Это загадочное «пуф», уставшее «пуф» или диктаторское «пуф», после которого последует «паф»?       – Я не могу тебя отпустить.       – Ой, бля-ять! Не то, чтобы я удив… Но рот ей затыкают ладонью и выписывают признание, а не приговор:       – Я не могу тебя отпустить, потому что ты – такая, какая ты есть. – Закончил и с опаской убрал руку.       – Какая?       – Нужная.       – Сделаешь из меня вторую Ости?! – Демонице, по слухам, хотя бы на территории Арьяргáрда позволяли гулять. А ей дальше ванной путь заказан.       – Да не знаю я! – Это было в сердцах. – Ни черта не знаю, Вики. Мне с тобой хорошо, а без тебя я пять веков, как срань Господня, по которой плачет виселица. Ты уже не любишь меня? Я смирюсь. Достаточно того, что хочешь. Остальное с годами нарастёт вместе с мясом на твоих кичливых косточках.       – То есть, типа, ты-ы меня любишь?! – Нахорохорилась от возмущения – того гляди, заквохчет.       – Любовь – это жизнь. – Вышлю патетично, по-взрослому. Впрочем, Уокер так на него глянула, что снова это «ну и тон, что за дед!» на подкорке. – А с тобой, да, представляешь, живенько! – Тут же исправился мужчина.       – И ты реально полагаешь, что я останусь в четырёх стенáх?       – Я знаю, что не останешься. Убьёшь или сбежишь, или сначала убьёшь, а потом сбежишь. – Он сел и подтащил девушку к себе, зарываясь в темечко, как в зимний шарф. – Сейчас про академию в курсе четверо. Ты, я, Бонт и Аввадон. Значит надо убрать лишних. Тебя – объявить спасительницей моей шкуры. Легионеров, наоборот, предателями, - морщится, понимая, как же подло звучит, - и постепенно спустить войну на тормозах вплоть до подписания Мировой. Твои серафимы тебя в Цитадель на руках внесут и лично красивой задницей на престол водрузят за то, что всё закончила. Я? Явлюсь просить твоей руки.       – Пха-х! – Она подавилась, - тебе точно не будут рады!       – Плевать, пусть ненавидят, но там не идиоты сидят. Такой брак – это поводок: женатый на тебе, я вряд ли устрою новую бойню, и какие-то ваши законы снова станут нашими. Идея такая прекрасная, что к утрý обрастает плотью, закипает кровью, остаётся мокрыми отметинами на её торчащих соскáх. Во время проводов Ости дьявол с трудом прячет лицо – слишком уж то значительное, экстатическое. Он вынужден себя одёргивать: хмурься. Пусть лучше боятся, чем сомневаются. Он пишет письмо Аввадону, назначив встречу, и отдаёт секретарю приказ отправить послание. А ещё он заходит в спальню по двадцать раз на дню.       – Твои подданные решат, что у тебя недержание!       – Да хоть понос с золотухой! – Усаживая на столешницу. С научным видом исследуя её шею засосами. – Тебя хочу…       – А мне говорили, тут целых пол двора блядей, - уворачивается Виктория.       – Я разгоню весь серáль.       – О, значит не врали!       – Уокер-р-р!       – Милор-р-рд! – Передразнивают в ответ. – И что ты обычно делал в этом «серванте»?       – Серáле. – Вызверивается, жадно притягивая женщину к себе. Когда её бёдра на краю стола, разговор у них лучше клеится. – Я тебе сейчас покажу, что я делал, но не вздумай кричать. Неделю спустя Аввадону следует прибыть на место, но от того ни строчки.       – А вдруг он подался в бега? – Льнёт к мужским ногам Уокер. Она так славно сосала член и елозила своими прелестями по его губам и подбородку, что дьявол не сразу соображает, о ком речь.       – Бежать ему некуда. Явится.       – Твои люди не могли рассказать про академию своим женщинам или родне?       – Мы заключили Клятву Крови, Непризнанная. – И никто бы ничего не узнал, не стань Вики с оборотнем не заявленными в списках свидетелями. – Лучше подумай, что делать с твоим, - от ревности сводит зубы и он слышит, как те скрипят, - бывшим любовником, который носа из донжóна не кажет. По прошествии ещё двух дней Люций отзывает ищеек, отправленных за Уокер. Серафим сбежала, ничего не поделаешь, но нам обязательно повезёт в другой раз. Главное, верить в себя и вовремя сдавать эссе.       – Никаких вестей от двенадцатого? – Распаренная, развёрнутая, как карта, она лежит на животе и задорно машет ногами в воздухе. – Может, помер без моего благословения?       – Птица вернулась, значит письмо доставлено. – Отмахивается дьявол, приступая к по-настоящему важным делам: он начинает её щекотать. – А сперма у тебя из задницы с чьего благословения течёт?       – Ай, Люцифер!       – Ай, Люцифер! – Тоненьким, искажённым голоском. – Сказал бы мне кто, что ты тоже съедешь с катушек, лет двести назад, и я давно вторгся бы в Цитадель, требуя твою руку в качестве откупных.       – У Бонни и Клайда всегда тернистый путь.       – У кого?       – Или у Сида с Нэнси… кто тебе больше нравится? Ему нравится чёрный, клубника и кожа на морозе. А ещё мне нравишься ты.       – Когда я отправлюсь на встречу с Аввадоном, ты тоже должна там быть.       – Мне убить его? – Бесхитростно интересуются, сидя у него на коленях.       – Нет, не надо. С тебя достаточно саморазрушения. Пусть это всё остаётся мне. – Достаётся за былые «заслуги». Но и через три дня, и даже через пять от легионера по-прежнему ни слуху, ни духу.       – Мать твою, какая же ты! – Отбивкой промеж груди, когда дамочка скачет сверху. – Ты ведь не мираж, Уокер? Не мой предводитель призраков? – За её, обрастающей золотыми перьями спиной, покойники истлели – с неделю не видать.       – Разве мираж такое сделает?! – Она впилась пальцами в его щетину, губами пометила губы, как собственность, и сжалась вокруг члена удавками-мышцами. Спустя месяц непризнанного явления в монаршей спальне дьявол отправляет за Аввадоном людей и хочет подарить Вики что-нибудь, что той понравится. С Ости, с другими женщинами выбор был прост – каждая любила драгоценности, питала слабость к мехам. Из перечисленного Уокер может порадовать разве что шуба: она же, как куколка в детской спаленке, всегда готовая наряжаться. Но его шкаф и без того давно оккупирован, а мужские рубашки побираются по стульям.       – Это тебе.       – Круто! – Виктория повертела в руках тяжёлую, гладкую сферу. – А что это?       – Гадальный шар, - ухмыльнулся брюнет. – Нет-нет, не гони меня, цыганка дерзкая! – Едва, в шутку, девушка замахнулась, он изобразил жестом «сдаюсь». – Это Лисья Истина. Артефакт, который принадлежит моей семье. Если держать его в ладони и врать, шар станет красным. Вот, смотри. – Сжав сферу, мужчина чуть опустил ресницы, - ты мне не нравишься. – В кулаке его тут же заалело. Побежало по поверхности бордовым, огненным.       – И этот человек ещё называет меня цыганкой! – Чмокает в щёку, как самое солнечное знамение, снизошедшее до его тьмы. – У вас же всё красное, Люций! Раньше завтра Аввадона вряд ли доставят в Арьяргáрд, и это даёт время подготовиться. Он мало спит, зато, когда спит, прекрасно высыпается. Глядя на себя в зеркало, Люцифер замечает, что выглядит моложе. Как и Непризнанная, он слабо изменился за векá, но в предыдущий раз его глаза были такими сияющими исключительно по причине пожара. А сейчас те непросто светятся, освещают всё вокруг.       – Я их отпустил. Довольна? – Крошечные крылышки. С теми Вики напоминает младенца.       – Кого?       – Пойманных в Диком Лесу гибридов. Секретарь издаст указ, что, отныне, полукровкам достаточно встать на учёт в местных ратушах.       – А что ты делал с ними прежде? Ладно, не рассказывай, приятного я не услышу!       – Когда они ушли… - стыдно. Стыд, постыдное, но сказать надо. – Когда они ушли, мне показалось, ничего не было.       – Чудовищного тебя?       – И меня тоже. – Потому что если не сообщить, если не рассказать, она не заверит его в обратном жарким поцелуем, влажным влагалищем, тесным аналом – собой. – Вдруг решил, что на самом деле школу сжёг Мальбонте и его прихвостни, что ты была внутри, а я – на твоём месте. С тех пор я безумен и говорю, ем и сплю исключительно с призраком. Чтобы не свихнуться от горя, он представляет, что она жива и проклинает его за Судную Ночь, храня верность Бонту. Впрочем, всё это перестаёт иметь смысл, когда, по прошествии пяти веков, разлом внутри демона окончательно расходится по швам. Примеряя на себя женскую шкуру, представляя, что всё это вершит Непризнанная, Люций уничтожает каждого, причастного к её гибели.       – Красивая история, - девушка с тоской провела рукой по его волосам. – Жаль, что пиздёж.       – Можешь не прощать меня никогда. Только, пожалуйста, будь. Его люди не находят Аввадона, не находят вещей Аввадона, не находят вообще ничего.       – Скажи. – Он едва сдерживается, чтобы не вскочить из-за сервированного стола и не влезть в её воспоминания. – Ты знаешь, что случилось с двенадцатым? Сначала Непризнанная облизала маслянистый нож, затем – отложила, рукой подцепила Лисью Истину и улыбнулась:       – Нет. – И никаких цыган с красочным оперением. – Отрéзать тебе буженины? Ну и ладно, решил Люцифер. Если того прибили где-то в пути, Аввадон точно ничего не расскажет. А если сбежал, то болтать, обрекая себя на мýки, ему не захочется. Единственный риск, что легионера поймают, примутся допрашивать, влезут в голову, и тут уж Кровная Клятва – не помеха, но о таком думать рано.       – Послезавтра, Виктория, - вечерами он занят: гладит, любит, затем – в обратной последовательности, - мы устроим им целый спектакль с моим спасением вот этими… - целует её пальцы, - …славными ручками.       – И потом я отправлюсь в Цитадель.       – Да. – Мысль о том, чтобы отпустить её, невыносима, но Люций успокаивает себя: Непризнанная адекватнее него и жаждет, чтобы война закончилась. Значит, у них своего рода сделка. – Убить Мальбонте я не могу. – И уже это по-настоящему приводит в ярость. Без головы полукровки его преступлениям грош цена и нет прощения. – Если Бонта прикончу я, об этом узнает вся небесная рать. Тогда никто мне тебя не отдаст. – Ни ради укрепления Мировой, ни с при́даным.       – Не бойся, я всё сделаю. – Она снова хватается за шар, - из ныне живущих ты узнаешь о смерти Маля первым. Сфера остаётся такой же светлой, как её глаза. Утром он внезапно замечает, что расцвели нарциссы. В Арьяргáрд вторглась весна, которую Люцифер успел забыть. Бутоны торчали жёлтые и белые, ужасно важные. В основном в пике цветения, лишь кое-где уже роняя свои короны. Утром у него впервые потёк нос – как раз на клумбах. Пыльца, какая-то разновидность аллергии, очень похоже. Он зажимает ноздри вовремя, шумно дышит ртом, оставляет нарциссы в покое. Утром на одном из кустов садовник видит следы. Мелкие красные брызги на белых бутонах – они могли бы сойти за особенность расцветки, но это кровь. Той садовник не придаёт значения.       – Тише-тише… – Не надо так сексуально стонать с этими своими ногами, дёргающимися у него на плечах. Он и без того с трудом сдерживается. – Крикливая, как утка!       – Не останавливайся, чёртов демон! – Распятая, вбитая в матрас, ерошащая простыни, Виктория притягивает его за холку и шепчет, - а то вдруг мы завтра не доживём до пенсии…       – Болтушка, блять. Если смотреть на девчонку сверху, у Уокер глаза, как прохладная вода, как змеиная кожа офиóна, как близкое небо, что он обрушил. Щиколотки, ключицы, запястья – всё это стеблями. И рёбра такие, на которые взираешь и боишься дуть. Но она всё ещё самая живая из живых; крепкая, будто берёзка в чистом поле. От тех советников и адмиронов, кто уже обзавёлся Брачной Клятвой, Люций слышал, с векáми жёны полнеют, расхолаживаются, находят толк в страданиях, всё больше любят болеть. Кто-то даже шутил, болезни вносят в их жизнь разнообразие. Та, что под ним, ни разу не такая.       – Иди сюда… иди, пожалуйста! – Кусается, прижимая к себе, и заставляет перекрутиться. – Хочу быть главной!       – Ну так садись, бери, прыгай, - он помог ей оседлать бёдра, до писка сжал девичью задницу, потом привстал, впечатываясь в сосок, - всё это – твоё… Всё оно – твоё. Подушки лишние, и часть тех сын Сатаны сшибает в сторону, обнаружив схороненную в кровати Лисью Истину: «Я люблю жизнь, а ты и есть жизнь», - не говорит, но громко-громко думает.       – Утро-ом мы организуем диверсию в это-ох… - запальчивая в тесноте, раскованная каждым движением, - в этом – Боже! – дворце?       – Да бля-ять… да! – И снова дрянной нос. Демону даже неловко, что он хлюпает им наравне с влажной, производимой Уокер музыкой.       – А тот, двенадцатый…       – Забудь о нём. Помолчи-и-и!       – Нет, ты ска-ах-жи, его хотя бы ищут?       – Не ищут, маленькая, траханная, красивейшая из женщин, - она, наверное, сжала ему горло, вот и сипит. Непризнанной такое нравится. – Захочет – найдётся!       – И в Куáрте его не было?!       – У тебя сегодня плотину снесло?! – Во всех смыслах. Болтает без остановки, струится до погребов. Не придумав ничего лучше, он затыкает девичий рот её собственным криком: прикусывает грудь, высверливает в зрачках бездны и… снова шмыгает носом. «Да что за?..», - на её белой коже мелкий, кровавый дождь. Украшения нарциссьих головок, о которых он не знает. Он что, захворал, как одна из адмиронских жён, чтобы разнообразить досуг? Когда Люцифер отрывает взгляд от своих краснеющих подписей, нос набух июльской дыней. Только коснись – лопнет.       – Уокер, я… - должно быть, она скачет и не видит, что он сошёл с дистанции. Но вот дела, её он тоже не видит. Точно знает, Вики здесь, на его стволе, своими соками способная склеить любые трещины, но он не может сфокусироваться. – Так, стоп! – Моргая, рвётся вперёд, вбивается в девушку и, наконец, обретает чёткость. – Я говорил про Аввадона. – Хлюп. – Я говорил, что за ним летали мои люди. – Хлюп. – Но я никогда не говорил, что он должен быть в Куáрте! – Кап. Она давно замерла, рассматривая его со странной, тихой грустью, а теперь улыбнулась. Такая взрослая, страшно древняя улыбка, отдающая материнской снисходительностью. Утри нос, плакса, я тебя обскакала.       – Я не знаю, что случилось с двенадцатым. – Пока тянулась за сферой, слизала его кровь над верхней губой и теперь сидела с красненькими усиками точно по центру. Гитлер в юбке и без. – Видишь, твой Лисий Грех говорит, я не вру!       – Лисья Истина. – В горле дерутся кошки. Теперь там не просто сухо, а рвано-ранено лоскутами. – Ты не знаешь, что с ним случилось, но… ты убила его?       – Да. – Смущённый ряд зубов отличницы, которую, наконец, заметили.       – Как ты это сделала?       – О! С Шепфской помощью! – Вся сжалась вокруг члена – змеиные кольца, холодеющие бёдра. Или это он остывает, а Виктория остаётся горячей, как в лихорадке? – Хотя без тебя, мой языческий идол, тоже не обошлось. Ты писал письмо за тем столом, и пока был в ванной, я его вскрыла. – Она обычно лёгкая, но теперь он чувствует каждый уокерский фут. – Во дворцах, где есть болеголóв, всегда найдётся сероголóв. Согласись, открывая послание от самогó Милорда, двенадцатый никак не ожидал такой подставы. – За время пути бумага впитала яд, чтобы въесться легионеру в руки. Может, он успел собрать сумку. Успел запрячь дракона. Успел взлететь. Но потом был ветер в глаза, которые Аввадон трёт. Или мошка, у рта, которую он смахивает. И на слизистой начался необратимый процесс. Минуты две, максимум – три. Может, его, свалившегося с дракона, когда-нибудь даже и отыщут. – Но ты, сын Сатаны, об этом уже не узнаешь! Прозрачность смысла – прозрачный шар.       – Ты. – Приходится сглатывать. Всё в гортани зацементировалось и воняло железом. – Ты специально попала в руки моих трибутов?       – Ну конечно! – От уходящей жизни член его обмяк, но слезать Виктория не спешила. – Устала ждать, когда подвернётся случай. Под занавес остатки своих блядей ты вдруг так неистово кинулся беречь! А ещё не давал мне ни единой возможности к тебе подобраться! Она хочет рассказать всё. Покаяться и похвастать. Поэтому говорит: «Это была Ости, два столетия тому назад». Говорит: «Знаешь, к тому моменту она тебя полностью возненавидела». Говорит: «Зря ты отпускал её гулять в садах и дворах, она же общительная – она помогала людям, люди помогали ей». Демоница думала, Уокер не знает, кто поджог академию. В письмах рассказала подробности, там же перечислила имена. Это было на руку, потому что куда лучше имён Виктория помнила ли́ца.       – Мы стали общаться. Тайно, редко. – Шипением по трубам, эхом по норам, морзянкой в шахтах стеночек. – Она хотела, чтобы каждый из чёртовой дюжины всадников подох и подох мучительно! И, наверное, грезила от тебя убраться, выкарабкаться из тебя, но это уже мои догадки. Этого Ости не говорила. Выйти на первого было не сложно. Я ведь не соврала в камере, всех их я убила именно так, как тебе рассказала, сообщает Вики. Было ли страшно? Нет, что ты, я не боялась. Точно не с первым. Может, со вторым, или с одиннадцатым – в шахте. К тому моменту послания моей сообщницы прекратили прилетать, и я догадалась, что ты запретил ей переписку. Примерно тогда Ости перестала хотеть чего-нибудь хотеть. Разве что, мечты о смерти – как самое привлекательное. Всем, каждому и себе на сдачу. Когда она узнала, что я в подвале, она приходила, продолжает литься в уши. Не сразу, но мы всё продумали. Обе понимали, наступит момент, и я окажусь в твоей спальне. Ости спрятала под половицей сероголóв, Вдовьи Слёзы и Звёздную пыль, щебечет Непризнанная, не выпуская тусклый, серый шар из своей руки. А когда явилась со змеёй, сообщила, где найти яды.       – Она не открыла дверь до тех пор, пока тварь её не укусила. – У женщины перед ним самые желанные, самые красивые губы. Почему-то те окаймлены красным. Помада или блеск, или те карандаши, которыми подводят рты… Нет, этого точно не было, когда Люций пришёл в покои. – Хорошо знала про эту породу: после укуса змея будет безопасна не меньше часа. Помнишь, в той школе, которую ты спалил дотла, её любимым предметом была Анимология?       – Ясно. – Себя он слышит сквозь толщу воды, через сотню слоёв розовенького, чистенького шёлка и стопку эссе в пятьдесят локтей. – Неверные самки офиóна.       – На Земле были книжки про мальчика-волшебника, - сейчас она слизывает струйку крови с уголка его губ, - в них говорилось про Непростительные Заклинания. Это такие заклинания, которые невозможно простить, Люцифер. В ту ночь больших огней я, чириканьем ввинчивается в мозг, прилетела на вершину – в место назначенного тобой свидания, в наше место. Никого не обнаружила, сидела, ждала у моря погоды, смотрела вдаль, тут-то и увидела первую вспышку – слепую, рыжую, трупную. Похоже на гнилой апельсин, который шарахнул оранжевым, разорвался изнутри и теперь лез наружу жирными клубнями.       – Телепортироваться не вышло, что-то не давало, - это теперь она знает, к тому моменту академия тонула в огне, и сколько не представляй точку на карте, водоворот не сработает. – Тогда я слетела на плато, как раз туда, где, драконом, поджидал Лой.       – Ты таскала его на все наши свиданки?       – Поздравляю! – С воплем, с залпом её оваций. Хлоп-хлоп-хлюп, вот какой ты – молодец, возьми с полки пирожок. – Вы открыли секретную, бонусную сцену со своей фавориткой! Часом ранее, верхом на Фыре, Виктория доставила в академию Мальбонте.       – Никто в Цитадели не знал, что новоиспечённый Верховный Советник собирается посетить школу. Лой? Исполнил функцию такси. Я? Направлялась к тебе. – Думала, они смогут нормально поговорить по окончании войны. Впервые за последние месяцы сцепятся языками, потом – объятьями, а там и до поцелуев рукой подать.       – И он давно мертвец. Ужасно давно, кивает Уокер. А потом повторяет, как пару дней назад, вознося над собой сферу:       – Из ныне живущих о его смерти ты узнаешь первым. – Не соврала. Она как-то убедила Лоя молчать. Смотри, у меня ровно половина его силы, я могу писáть, как писáл Маль. Проверь чарами. Чувствуешь? Никто не распознает, энергия та же самая. Лой, подыграй мне, нам сейчас только дворцовых интриг не хватало, когда со стороны Ада недвусмысленно запахло войной!       – Мы сóздали вокруг башни-донжóн флёр Бонтовой фобии, а сами издавали указы. – У них, можно сказать, неплохо выходило: узаконенные гибриды, рабочие места, строительство новой школы. – В Раю могли селиться все, но от демонов требовалась Клятва Крови. А потом ты совсем слетел с катушек… А потом он совсем слетел с катушек, выкупил Кованных на островах Гироéт и захапал Эдем и всё вокруг на сто с лишним миль.       – Там я потеряла Лоя. – Непризнанная хлюпает. Не так, как ему по вкусу, просто славным носиком. – Мы встречались. Он нравился мне. Он был хорошим.       – Кх-хорошие только и могут, что понравиться, - язык такой огромный, что демон с трудом тем ворочает, - зато влюбляешься ты всегда в чудовищ, им же – позволяешь полировать свои узкие дырки.       – На всё воля Божья! – Хихикает девчонка – прелесть, какая глупенькая! – и снова слизывает кровь – на этот раз с щетинистого подбородка.       – Это Звёздная Пыль? Во мне – она?       – Да, я не хотела, чтобы быстро. Каждый ужин с изысканной приправой: за жирной, блестящей, мясистой корочкой яд всё равно не рассмотреть.       – Мы ведь ели, как с голодного края. Воистину Чревоугодие и Похоть! – Палец взлетает вверх, прибавляя значимости. Второй рукой она всё ещё держит сферу. – В конце той недели я даже начала опасаться, а действует ли токсин? Никаких симптомов, ни малейшего намёка на дурноту, ещё и похорошел… Экий жених! Тогда она увеличила дозу. По большому счёту, ей дела нет до экономии королевских отрав.       – Улетай сейчас. – Есть такое выражение «не солоно хлебавши», а Люцию, наоборот, солоно. И кровавую желчь он сглатывает после каждого, телеграфного предложения. – Не жди, Уокер. Это не будет красиво. Говорит ей, всё закончилось, ты закончила, война вот-вот закончится, живи теперь, но непременно долго и счастливо. Говорит, не превращайся в меня, ты ведь цельная, вся такая настоящая, не фонограмма. Говорит, прости, что никого тебе не оставил, что даже себя тебе не оставил.       – Мы обязательно встретимся. – Это он тоже говорит: с какой-то пугающей ясностью, ни разу не булькнув. – Только ты не торопись. Теперь моя очередь ждать.       – В душ и без меня?! – Хохочет, уже не столько сидя, сколько растекаясь по нему.       – Я так тебя люблю. – Красный-прекрасный рот. – Ты любишь меня?       – Нет, я не люблю тебя. – Красный-прекрасный шар в её ладони.       – Врушка.       – Да, - тяжело кивает Виктория и слизывает кровь. Кровь, хлынувшую у неё носом.       – Ты ела тоже самое, что и я.       – С сáмого начала. А Бонни и Клайд – с ними-то что случилось? Кажется, они погибли в перестрелке, грабя под эгидой анального недосмотра гружённые деньжищами поезда. А Сид и Нэнси… не дожили до пенсии, это я понял. Почему мне так холодно? Это змеи, офиóны. Ей-Богу, как тараканы! Вам бы дезинсектора сюда… Они приползают, только когда в постели нет никакого движения, они же пугливые. То есть пока мы трахались… Ну конечно. Мы с тобой такие красные сейчас, как каннибалы с Брошенных Земель. Мне больше нравится «цыгане».       – Хотела бы я видеть все эти рожи, когда нас обнаружат на шестидесяти пяти градусах твоей западной долготы. – Свитые друг с другом, окутанные змеями, утыкаясь лицо в лицо, оба улыбаются.       – Мы же договорились совершить диверсию этим утром. Утром они нас и найдут. Чем не диверсия?       – Люцифер, ты будешь любить меня всегда?       – И с тобой, Непризнанная, меня даже смерть не разлучит. Как думаешь, там найдётся клубника? Не знаю, но там точно не надо писать эссе.