Сепаратистская квартира

      Мрачняк белого гетто заглядывал мне в душу сквозь дымок от сигареты. Звезд не видно, впрочем, почти как всегда. Перила грязные, держаться за них рукой как-то негигиенично. С высоты четвертого этажа прекрасно слышно разговор двух придурков. Они шагают с пакетами «Пятерочка», и голоса их почти срываются на крик.       В руке у меня догорает сигарета. Я закуриваю ей очередной глоток «Охоты крепкой». Б-р-р-р. Слишком холодный ветер для октября. В такую погоду только что-то спиртосодержащее помогает справляться с нудняком.       Я оглядываюсь на комнату. Там, за огромным столом, столпились четверо. Из светлой комнаты им плохо меня видно. Даже сквозь пластиковую дверь слышно, как им шумно и весело. «В периоды невзгод удобно иметь под рукой человеческие взаимоотношения, за которыми можно спрятать весь тот душевный яд, что меня разъедает», ― думаю.       С балкона мне видно торговый центр. За ним ― больница. В ней проходит последнее лечение моя мать. Надежды на выздоровление? У бабушки они точно есть. К старости ее мозг размяк, она стала напоминать наивного ребенка. Но я таил в себе другую надежду, а именно насчет ее смерти.       От этих мыслей я почувствовал себя полным дермищем. Мама, мама, мама… Слово вызывает странное теплое воспоминание из далекого детства. Затем одно лишь желчное жжение. О некоторых вещах я стараюсь не думать. О некоторых ― думаю слишком много.       Такое чувство, будто от загаженных птичьим пометом перилл сейчас больше поддержки, доброты и понимания, чем от моей мамы почти за два с половиной десятка лет.       Похожа ли смерть на отъезд? Если только на отъезд без права переписки…       Прощайте скалы полевые,       я вас часами наблюдал.       Прощайте бабочки живые,       я с вами вместе голодал.       Прощайте камни, прощайте тучи,       я вас любил и я вас мучил.       Что же ей снилось в последнее время? Я не мог установить с ней связь, как не пытался. Только советы и нотации, как правильно жить и как стать настоящим человеком. Ни одного слова, кроме дел и насущного.       Я щелкнул сигарету в пустоту. Пора возвращаться к друзьям.       В комнате оказалось тепло и душно. Кепа травил анекдот. Его с полным участием слушал наш талисман ― транс-парень Ковбой. Ему шестнадцать, он страшно любит напиваться до невменяемого состояния, да к тому же считает это признаком невероятной крутости. Он любил приврать о себе, как ему казалось, для солидности (например, рассказывал всем, что лежал на Сибирском тракте, и каждый раз с новыми подробностями, часто противоречившими друг другу). Кепа заканчивал:       ― … Ну а хули вы хотели? Сорок шесть тонн!       Посмеялся Ковбой и один из самых вдумчивых ― католик Серега; сам Кепа залился оглушающим смехом. Остальные и я пустили смешки для приличия. Петр-Петруччо оторвался от переписок со шлюхами и сказал:       ― Смеяться похоже надо было после слова «лопата».       Вот над этим заржали все и куда громче, чем от дежурного анекдота Кепы.       С кухни вышла Оля. Она несла в руках горячие кружки чая. Ей помогал Федор, который после достал бутылку рома. Оля обратилась ко мне:       ― Ваня! Сделала, как ты и сказал.       ― С сахаром и мелко нарезанным лимоном?       ― Да.       ― Отлично, ― я обратился ко всем. ― Народ! Будем пить грог, как матросы.       Федор открыл ром, попробовал с помощью чайной ложки и оценил вслух:       ― М-м-м, самогонка со вкусом ларечного рома.       ― Между прочим, даже такой ром лучше того, что пили пираты, ― сказал Кепа.       ― Разливай уже! ― не выдержал Ковбой.       Я взял у Федора бутылку и поровну разбавил ромом чай. На столе у нас из закуски только старое печенье с запахом пыли. Мест на всех не хватило даже с учетом большого дивана, стулья ставить уже было некуда, поэтому Оля села ко мне на колени. Он нее пахло шампунем со вкусом манго. Корни ее окрашенных волос отрастали.       Мы пили в тишине. Снаружи казалось даже, что мы неловкий клуб малознакомых людей за дежурным чаепитием. Так продолжалось недолго ― Серега и Петр-Петруччо завели разговор о знакомых давалках, Федор и Кепа говорили о толстовцах, Ковбой просто глотал обжигающий грог, доходя до стадии а-не-похерам-ли. Я вдруг почувствовал себя лишним. Оле, казалось со стороны, вообще все равно, главное что есть выпивка и народ вокруг, но она вскочила:       ― Точно, пельменям щас будет пизда!       Я подавил в себе неуместный каламбур и пошел за ней. Она вылавливала в большую тарелку маленьких разваренных бойцов. От них уютно пахло лаврушкой. Я спросил:       ― На всех тарелок нет?       ― Они все засраны, ― ответила Оля и указала на раковину.       ― Мда, хотя бы приборы надо было помыть, ― сказал я и стал отмывать семь вилок.       ― Кепа, бля, бытовой инвалид.       ― Ну, ты ему нравишься.       ― Будем честны, он любое женское внимание воспринимает как любовный интерес.       ― Это ты с ним пьяным наедине не оставалась. Он бы тебе рассказал, как тяжело ему живется без «кусочка счастья» вот уже три года.       ― Под кусочком счастья он имеет в виду…       ― Именно ― влагалище.       Мы вернулись с угощением и приборами. Парни опять смеялись. Стали есть из одной тарелки. От этого обстановка сделалась интимной, а мы почувствовали себя одной семьей. Или это подействовала теплая выпивка.       Грог вприкуску с пельменями мы прикончили быстро. Нам этого безусловно оказалось мало. Было похоже, как когда в детском саду плюешь на раскаленную под солнцем металлическую горку, и плевок за секунду испаряется на ее поверхности. На столе тут же появилось пару сисек пива, пару банок ледяной водки и черный хлеб.       На повестке дня у нас было обсуждение того, как нам принимать в наши ряды новых членов. Кепа считал это безусловным, важным и требующим тщательной подготовки. Ковбой предлагал бредовый ритуал, не имеющий ни смысла, ни практической пользы. Остальные предлагали умеренные варианты. Олю этот вопрос не касался, она была не в банде, а за компанию.       Я же считал это все бессмыслицей. Меня они взяли после короткой личной беседы. Другие попали примерно так же. Все что требовалось: чуть рассказать о себе, не быть подонком, разделять хотя бы некоторые наши принципы. Я не видел смысла все усложнять. Но Кепе хотелось превратить собутыльников-друзей в организацию с определенной системой, а остальные находили в его виденье некоторую практическую пользу. Кому-то, Ковбою, например, нравился подпольный шарм.       Кепа твердил:       ― Вот как делали махновцы-партизаны: приводили кандидатов на хату, выпивали, заводили разговор. Затем входил один из бойцов с обрезом и стрелял в потолок. Грохот, сутолока, сумятица! А лидеры отряда смотрели, кто как себя поведет.       ― Это ты к чему клонишь? ― спрашиваю, потягивая ерш.       ― Ну как, сделаем так же!       ― Ты это себе вообще представляешь? Чем мы их пугать будем? Из ПУ-3 в квартире стрелять? Петарду подбрасывать?       ― Я могу сделать петарду из триперекиси ацетона, ― вставил слово Федор.       ― А бомбу? Если сделать заряд побольше? Взорвем Ленина в центре! На хуй все повзрываем! ― оживился Ковбой.       Серега фыркнул, выражая презрительный протест.       ― Нет, из ТА бомбы не выйдет. Вот сделать из нее детонатор… ― сказал Федор. Он задумчиво чертил устройство пальцем на столе.       ― О чем вы говорите? Какие к черту бомбы? ― спрашиваю.       ― Ну как! Силовые акции, несомненно, будут частью нашего протеста, ― ответил Кепа.       ― Мы вообще не о том говорили. Не понимаю, в чем проблема просто поговорить с этим… Как его?       ― Веретенин, ― напомнил Петр-Петруччо.       ― Точно. Нам надо его принять к себе. Можем с ним просто поговорить, узнать его получше. Составить список вопросов, наконец.       ― А проверить его? ― уточнил Кепа.       ― Проверить что? Чем мы вообще чаще всего заняты? ― заговорил Серега. ― У нас одни пьянки, мы ничего не делаем. Что мы будем у него проверять? Состояние печени?       ― Хм, ― задумчиво произнес Кепа.       Дальнейшая суть разговора от нас утекла. Пиво текло по кружкам. Водка была прикончена.       Потом Кепа вытащил из шкафа гитару. Ею тут же завладел Федор. Оля воспрянула. Душные разговоры действовали на нее выматывающе.       Федор на слух настраивал инструмент, дергая струны. От процесса все замерли в предвкушении песен. Наконец, он заиграл «Дору-дуру», и мы пели громко и всем скопом. Далее Федор спел пару песен Елизарова.       Порывшись на столе, Кепа, наконец, нашел тетрадь между томиками Толстого и Горького. Его тетрадь с либертарными песенками. Он их исполнил. Начал с «Белла Чао» на итальянском, затем «Ah! ça ira» и закончил, спев что-то про солидарность на испанском. Все остались под глубоким впечатлением.       Между тем, выпивка кончалась. Оля вынула из сумки бутылку абсента. Компания оживилась еще больше. Кепа разрешил курить, не выходя на балкон. Промозглый сквозняк задувал морось. В комнате все враз засмолили. Атмосфера приобрела оттенок картин Скорсезе.       Я затягивался с Петр-Петруччо одной. Яростно бросаясь бунтарскими репликами и роняя пепел на штаны, Ковбой решил «ВСЕМ ПОКАЗАТЬ!», наполнил рюмку абсентом, поджег, но выпить не смог, опрокинув горящую жидкость. Кепа закричал, кто-то засуетился. Горящую скатерть потушили подушкой.       Серега сказал:       ― Я уж готов был по-пионерски, ― и добавил Ковбою, притихшему от позора. ― Смотри.       Наполнил стакан ста пятьюдесятью граммами зеленой жидкости, залпом осушил. Поглядел на Кепу, в пустоту, в назидание народам древности. И свалился с табуретки, даже Федор не смог его удержать. Под столом было слышно, как он ворочается.       На удивление все отнеслись к этому с поражающей флегматичностью. Я решил перестраховаться, подрядив с собой Федора, и отнес Серегу в ванну, где раздел до гола. Далее он блевал минут пятнадцать без остановки, иногда делая попытки восстановить водный баланс прямо из крана. Блевал под себя, себе на грудь, на яички с жидкими волосиками и на носки. Когда поток рвоты остановился, я полил его водой, смывая всю грязь.       Закончив со своеобразным очищением, я оставил Серегу с Федором, а сам вышел к ребятам. Осмотрев выпивку, я нашел лишь не выпитую рюмку водки и дернул ее.       Музыку больше никто не играл. Петр-Петруччо, Ковбой и Оля в обнимку лежали на кровати и слушали пост-панк. Кепа курил, глядя на балкон.       Я подошел к нему:       ― У тебя как дела?       ― Неплохо, друже. Как Серега?       ― Считай, крестился заново. Вот лично у меня недогон по части, ― я поднес два пальца к шее.       ― А-а-а, ну, дело благородное. Можем сходить, ― Кепа выбросил окурок и обратился ко всем. ― Ребят, идем за догоном. Кто с нами, кто скидывается?       Все поленились идти. Мы вышли вдвоем. По темным дворам, по смрадному осеннему трупу весны. Говорить не хотелось, да и не о чем было.       Успели как раз к закрытию магазина. Приобрели две полторашки пива, бутылку водки и вина, сигарет. Кепа сказал:       ― Не хочу пока возвращаться. Посидим немного интимно во дворе. Попьем винцо.       Так и сделали. Вдавили пробку внутрь, сели на качелях. Дождь не располагал к подобным посиделкам, но нам было уже все равно. Попивали красное полусладкое за две сотни российских и были вполне довольны. Вино залетело очень быстро.       Кепа начал говорить:       ― У тебя сегодня есть повод выпить?       Я подумал. О маме, о метафизике смерти. Но сказал:       ― Выпить я всегда могу. Алкаш.       ― У меня сегодня точно есть. Моя подруга приезжала из Москвы. Я специально для нее купил подарок. Потратил на это дело две тысячи. Ты ведь знаешь мою ситуацию с деньгами. Она даже не нашла времени, чтобы повидаться со мной. Встретилась со всеми, кроме меня. Я ей сегодня звоню, говорю, так не делается, Ника.       ― Ника? Это не та, что меня вписала на ночь в Москве, а потом выгнала?       ― Она.       ― Так она, похоже, сука охуевшая.       Если честно, мне были все его влюбленности глубоко до пизды. Но я был пьян, и Кепа видел во мне хорошего слушателя. Я как тот Лось из известной песни всратой попсарной группы.       ― Может и так, может и так. Но сердце у нее есть. И душа.       «Да ты, сука, стебешься», ― думаю. Настроение превращалось в нефть.       Я затянул по-пьяному:       Цивилизация построила июль, на желтых пальцах черная смола       И близко осень, и на асфальте мертвая пчела       И металлический не плачет дом, хотя в нем вешаются столько лет       Непобедимо сострадают все, и продолжает падать черный снег       И мы продолжили вместе:       Жалко первого слова, жалко плачущих глаз       Жалко снова и снова, жалко слова "Приказ"       Жалко в ядерном небе потайную звезду       Жалко первого снега, даже если в аду       Под тяжелым сводом надвигающейся ночи мы вернулись к ребятам. Серега переместился из ванны на пол в коридор. Его завернули в одеяло, и он блевал в тазик.       Мы сели за стол. Хмурные и несчастные каждый по своему. Разлили водку, выпили. На кровати спал Ковбой. С кухни доносились голоса Петр-Петруччо, Оли и Федора. Мы с Кепой сидели и пили, закусывая недоеденным печеньем. Затем закурили. Он приобнял меня за плечи. Мы выпили еще. Мне ужасно хотелось ударить кого-нибудь или что-то сломать. Я посмотрел на Ковбоя, перевел взгляд на гитару и отказался от затеи. Вместо этого еще выпил.       Из коридора выглянул Федор:       ― Налегаете?       Мы не ответили, лишь курили. Кепа прижимал меня к себе. Я думаю, ему тоже хотелось плакать. Я решил, что мне надо срочно убраться от всех. Эти люди… Что они в сущности обо мне знают? Иван Лилианович, опустившийся студент двадцати трех лет, знает стихи Тинякова наизусть, имеет дома портрет Бунина на стене. Внутри я почувствовал острое желание сбежать. Сбежать от наполненной дымом комнаты и куколдских проблем Кепы, от блюющего христианина Сереги и тусовщицы Оли. Мне хотелось укусить шею, почувствовать стекающую по губам кровь. Помещение с ребятами становилось для меня экспериментальной колбой ― а я в нем мышь, и ученые уже начали выкачивать воздух.       Я поднялся. Ноги еле держали мою физическую оболочку.       ― Куда? ― спросил Кепа и глянул снизу-вверх стеклянными глазами.       ― Думаю, мне надо идти.       ― Друже…       Кепа налил еще две рюмки.       ― На посошок?       Мы чокнулись и врезали по последней. Я грациозной походкой вылетел от всех. На прощание они меня обняли. Кепа и Оля поцеловали в щеку. Серега тоже попытался встать и поцеловать, но в его-то состоянии…       Я шел по бесконечным дворам, пересек бульвар и проспект. Сидел в парке, где меня встретил первый октябрьский снег. Он повалил крупными мокрыми хлопьями. Они липли к волосам и одежде.       Я бросился дальше. Бродил по парку кругами, пока не нашел выход, затем отправился в пустые районы, где продолжил пьяное хождение. Я уже не мог точно знать, куда я шел. Просто перемещался. Петлял под фонарями. Только курил и покрывался снегом. Я больше не видел ни одной живой души, и меня это устраивало.       Я пересек промзону. Железнодорожные пути. Лесистый участок между районами. Перебежал объездную трассу, чудом не распластавшись под колесами автомобиля без водителя.       Вышел в неожиданном для себя месте. Вдоль стенки я брел по Пролетарской улице. За углом появился памятник Пушкину.       Я встал перед ним. От чего же он умер? Точно.       Я вынул измятую пачку Честерфилда, но она оказалась пуста.       Черный снег падал. Хлопья его поглощали свет. Я обессилев опустился на гранитные плиты под ногами Пушкина. Ему все равно, он же памятник. Я лег на мокрый и ледяной камень. Только сейчас я понял, насколько же я устал.       Черный снег укрывал меня липким одеялом. Я прикрыл глаза. Черный снег продолжал падать, но этого больше никто не видел.