Не к нему

      –И представляешь! Даже не извинился, мразь! - всплёскиваю руками, проходя сквозь вазу, которую при хорошем раскладе должна была разбить. Да даже не должна была, а обязана.       Вот только расклад у меня не хороший. Я мертва, я призрак, и я застряла тут, с моим убийцей. С тем, кто изнасиловал меня и затем, расчленив, скормил свиньям. Ну не мразота ли? Хоть бы как-нибудь поинтересней утилизировал мои бренные останки. Ну, съел бы, или там, ну... Продал кому-нибудь. И пусть бы они съели. Или сжёг... Или в кислоте растворил на крайняк.       –Ты можешь. Хоть на секунду. ЗАТКНУТЬСЯ!? - натурально психует он и разбивает-таки несчастную вазу. Долго и с интересом смотрю на пляшущие на полу осколки и отвечаю философски:       –Убираться будешь сам, мкей?       –ДА КАКАЯ, НАХУЙ, РАЗНИЦА!? - он хватается за голову, выдирая и без того редкие светлые волосёнки и глядя на меня бешеными глазами. Улыбаюсь ему почти маниакально, касаюсь его переносицы и объясняю:       –Милый, ты не хочешь ходить босиком по осколкам. Верно?       Он сглатывает, отстраняется и уходит за совком. Я же касаюсь тайком осколков фарфора, надеясь, что смогу хоть как-то повлиять хоть на один из них. Быть полтергейстом было бы менее прискорбно, чем просто бесплотным духом, почти порождением чьего-то больного разума. Лучше, чем чувствовать себя беспомощной.        Ага, держи карман шире. Не шелохнулись. Получается, вся эта хуйня про гнев - пиздёж? У меня есть незаконченное дело, и гнева во мне хоть жопой жуй. И всё равно - ни-че-го не выходит.       Ладно, есть ещё способы ему отомстить. Я знаю где, я знаю как, я не гадалка и не маньяк, а всего лишь не желающая смириться со своим положением жертва. Очень злая и целеустремлённая. В конце концов, впереди у меня целая вечность.       –Так вот, - продолжаю я. - стою я, значит, на обочине, вся мокрая, с остывшим кофе, а этот важный-хуй-бумажный высовывается из окна и показывает мне фигу. Ну не нахал ли!?       Он решает игнорировать меня любой ценой и молча подметает. Мне это, естественно, не нравится - не для того я вспоминаю свои истории и рассказываю их. Да и в целом - я после смерти стала эгоцентричной. Так что ну-ка...       –Дяденька маньяк, - улыбаюсь уже недовольно, злясь ещё сильнее. –вы же в курсе, что невежливо игнорировать своего собеседника? - наклоняюсь ещё вперёд, ближе к нему. –Или твоя ёбнутая мамаша тебя этому не научила?       Он только стискивает зубы, но молчит. Продолжает подметать, но так хреново, что осколки в стороны разлетаются. Вот мудак. И лох. И мудак. Но больше всё-таки лох. Как можно быть таким кривожопым?        Подкрадываюсь со спины и лезу своими руками под его рёбра, где испуганной птицей бьётся и колотится больное аритмией сердце. Глупый, боится, а строит из себя храброго. Ну посмотрим, какой ты храбрый.       Естественно, он отскакивает в сторону с матом, едва не падает, запнувшись об свою же ногу и разбивает кружку с кофе, который липкой кляксой заливает паркет. Чёрный. С пятью ложками сахара. Но сливок мы не добавим, нет - не по-мужски. Глупость какая...       В неверии он шарит руками по груди, выискивая дыры и смотрит на меня красными глазами, пытаясь отдышаться. Как бы в обморок не грохнулся, с такой-то гипервентиляцией.       –Малыш, расслабься. - я отмахиваюсь. –Я не могу остановить твоё сердце, проходили ж уже...       –Да-Господи-блять!.. - выговаривает он на одном дыхании, но я его поправляю:       –Спаситель наш Господь не блять, я тоже, так что можно было бы и повежливей. А вообще - лучше бы тебе протереть пол ДО того, как эта мешанина засохнет. - дружелюбно улыбаюсь, наклонившись чуть вперёд и заложив руки за спину: –А то зубами не отдерёшь.       Он как-то странно усмехается, и, пошатываясь, уходит. Жалея, что не устроила ему инфаркт, следую за ним и наблюдаю, как он ищет тряпку. Ну, что я могу сказать - хуёво ищет.        –Она в туалете, на белом ведре при входе. –напоминаю. –А швабра - за дверью на кухню. И лей воду погорячей, иначе, как муха к липкой ленте, к полу будешь липнуть.       Вздрагивает. Хочет уже потянуться к выходу, но в проходе я. И ни обойти меня нельзя, ни сдвинуть. Стою, сложив руки на груди, ухмыляюсь ему. Жду.       –Отойди... - шипит яростно, шаря глазами по ванной. Заюш, ну проходили же уже, не? Я бесплотна, не слушаюсь тебя и мешаю всеми своими призрачными силёнками, медленно сводя твою жизнь в перманентную пытку в надежде свести с ума. А ты терпишь молча, потому что после освящения твоей квартиры раздавшимся в стороны священником с окладистой бородой я не только не исчезла, но и получила дополнительный повод накапать на тебя ядом. На тебя и твоего блядского лживого бога, знак которого качался у меня перед глазами, пока ты пыхтел надо мной.       Конечно, молчу, ничего не говоря, только игриво шевеля пальцами в воздухе. И нихуяшеньки ты мне не сделаешь - только пройдёшь сквозь моё тело, ощущая, будто по твоим костям ползают черви. И мёртвый холод. Тоже проходили.       Стиснув зубы, он собирает-таки свои яйца в кулак и проскакивает через меня, и на секунду я чувствую тепло квартиры и запах свежей выпечки. Горечь кофе. Терпкость его одеколона. Свою гнилостную вонь. Холод. Жар. Кислое послевкусие и застрявшую на языке приторную сладость. Страх. Радость. Тревогу. Ярость. Я дышу. Я глотаю. У меня есть какой-то вес. Шею натирает ярлык новой футболки. Гольфы жмут под коленом. Осколок застрял в босой ноге. Боль разрываемого тела. Покой.       Я чувствую всё. Но только секунду. Хотелось бы сглотнуть - но слюны нет. Вздохнуть - не дышу. Ёбнуть его по голове - не могу достать! Поскрежетать зубами - не могу.       Злюсь и вою, поэтому, что это единственное, что я могу сделать. Слова и вредность - всё, что осталось от меня. Больше ничего нет. Даже кости мои были съедены свиньями. Одежду он сжёг.  Кулон продал, браслеты где-то закопал, серёжки кому-то подарил, забрал себе кольца, но, спрятав, больше не доставал.        Я не могу плакать потому, что слёз у меня не осталось. А вместо букета разнообразных чувств и эмоций клубятся только ядовитая ярость да ехидная злоба. И губы в улыбке растягивает ненависть. Не осталось ничего от прошлой меня, и не останется больше ничего от него. Я уж об этом позабочусь.       –ЗАТКНИСЬ! - орёт он, срывая голос. –ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ-ЗАТКНИСЬ-ЗАТКНИСЬ! ЗАВАЛИ СВОЙ РОТ, СУКА!       А я только громче кричу - мне не нужно дышать, а это значит, что и орать я могу без перерыва. Вою, кричу, стенаю, смеюсь как безумная. Впрочем, почему "как" - я и есть безумная. Меня бы по-хорошему в психушку надо, к психиатру и на транки. Проработать дохуя проблем или усыпить. Вот только по-хорошему не получится. Спасибо тебе, дяденька маньяк, большое и жаркое, чтоб тебя бешеная белка покусала.       Орать мне надоедает быстро. Я затыкаюсь, и он смотрит на меня ненавидяще. Замечаю, что у него дёргается глаз. Улыбаюсь ему счастливо, зависаю над полом, скрестив ноги по-турецки и наблюдаю как он убирается.        –У тебя трусы видно. - пытается он меня задеть, но нарывается лишь на ехидное:       –Могу и без трусов, но в расчленённом виде. И вонять буду сильнее. Хочешь?       –Нет! - он кривится в отвращении. Ути Божечки, какое же убожество… - Ты так ещё более мерзкая.       –Да куда больше-то!? - в притворном ужасе поднимаю брови и подпираю щёку кулаком. Спасибо хоть что со своим телом могу взаимодействовать. –В том состоянии я хотя бы не разговариваю. Знаю, шок, но без языка не поболтаешь.       –Ты будешь шлёпать... - снова морщится в отвращении, а я поддакиваю:       –И шлёпать, и шмякать, и скрипеть, и хлюпать, и мычать, и стонать. И в принципе издавать какофонию различных звуков. - не могу перестать саркастически улыбаться, растягивая губы почти в больной безумной улыбке. –А ещё безумно, БЕЗУМНО вонять. Отравлять твою жизнь и жизнь людей вокруг тебя. В общем, делать то же, что сейчас, только в более мерзкой форме. Ну так как? Хочешь?       –Нет. - снова отвращение. Ути господи, какие мы чувственные. Отвратительно. Какой же ты отвратительный. Двуличная мразь.       –А разделывать меня не мерзко было? - скалюсь уже откровенно отбито, не сдерживаясь. –А насиловать тощие вонючие кости!? А!? - буквально наскакиваю на него. Наверное, уже свечусь от ненависти. А, нет, просто ненавижу его всем вообще. Всем, что осталось, и всем, что даёт мне возможность не упокаиваться с миром, а грызть его постепенно, помаленьку, подтачивая опоры его уверенности в собственном ощущении реальности.       –Ты тогда молчала. - фыркает он. - И до того, как осталась без языка. Ты была... - он задумывается, неприятно озаряясь изнутри.       –Скажешь, что прекрасна - залезу в мозг. - предупреждаю спокойно на опережение, сразу замерев в бледном, извращённом подобии прошлой себя, стараясь задавить страх в зародыше. Страх, ужас, подъехавшие флэшбеки. Холодная ненависть как защита от травмы. Бессильная ярость, гложущая дух. И снова это ощущение чужих липких от пота горячих пальцев и ладоней по всему своему телу, кислый запах слюны и нечищеных зубов. Тяжкое, почти астматичное пыхтение, волосатые грудь и живот, и выкручивающее изнутри омерзение от ощущения чужого члена во мне. Судорожные стоны, асфиксия от того, что на меня навалилась чужая туша и две кристально-острые мысли в мозгу: "Я никогда не буду чистой" и "Он заплатит за это."       –Ты была идеальна. - он клонится вперёд, и я вижу расширенные поры на жирном носу. Заляпанные очки. Налёт щетины. Чёрные точки. Сосуды на щеках. –Эталон в самой себе. Чистая, невинная, не-такая-как-все...       Блять, нет! Отшатываюсь, хватаясь за голову. Не могу. Ощущаю себя вымазавшейся в свином говне, в переваренной себе. Он такой же, как тогда, в том подвале, потный и мерзкий, зарывшийся своими толстыми пальцами в мои спутанные волосы и шепчущий свою вонючую гнилостную исповедь мне на ухо.         Насильно примешиваю гнев к кипящему внутри страху, пытаясь убедить себя, что не боюсь. Мне нечего бояться - всё худшее уже позади, но словно в кошмаре снова ощущаю на себе вес чужого обрюзгшего тела, вонь пота и гнилых зубов, слышу пыхтение и хриплые низкие стоны. И снова, и снова, и снова, как в дурной бесконечной спирали, где я скольжу всё ближе и ближе к центру, а в центре меня ждёт мой персонализированный совершенный Ад, в котором всё и вместе, и постоянно и вовеки веков. Аминь.       –Зачем тогда было меня насиловать!? - я прячусь в своих ладонях от него, себя и мира, сглатываю прилипший к нёбу страх, но слова сами рвутся с языка, непослушные: –Зачем было убивать!?       –Я не мог позволить тебе стать такой же, как те шлюхи. - он тянется ко мне, но не касается. Я замечаю в его прозрачных водянистых глазах лихорадочный, больной блеск. –Не мог позволить ИМ очернить тебя, превратить в меркантильную шкуру...       Господи, блять, не дай мне свихнуться окончательно, умоляю... Я не хочу, мне нельзя, совсем нельзя…       –НАСИЛОВАТЬ-ТО ЗАЧЕМ!? - я правда пытаюсь понять. Почему я. Почему так. Зачем было держать меня в подвале. Просто чтобы не сойти с ума. Просто чтобы увидеть свою ошибку. Ошибки. Я не понимаю, правда. Просто не могу осознать. Оно не вмещается в мою голову. Всему этому дерьму слишком тесно там...       –Ты была одета как одна из них! -ты зол. В ярости. –Посмотри на себя! Расстояние между юбкой и коленями. Гольфы. Короткий топ! А это что!? Я же могу рассмотреть лямки от твоего лифчика!       Но я тоже зла. Во мне тоже кипит ярость, пусть и примешанная к безумному всепоглощающему страху:       –Это не давало тебе права меня трогать! - я снова ору, а после вылетаю из его квартиры. Не хочу его видеть. Не могу с ним говорить. Надо отдохнуть. Я слишком нестабильна, мечущаяся меж сырой склизкой ненавистью, и острым бурлящим страхом.       Какое-то время тусуюсь на пролёте полуэтажом выше, глядя на промозглый вечер. Мелкая морось как зарядила с самого утра, так и висит в воздухе, размывая очертания пейзажа за окном и выцвечивая всё в противный тусклый серый. Самое оно для сентября, жаль только, что я ничего не могу ощутить, и сколько бы не проходили мои руки через оконное стекло желая уловить хоть дуновение ветерка - тщетно.       Я сижу рядом с накормленной под самый жвак желтоватыми окурками банкой из-под кофе. Рассматриваю прожорливые пятна ржавчины, с каждым днём захватывающие всё больше территорий, затем решаю, что мне уж больно скучно, а потому направляюсь к одной знакомой мне двери.        За ней квартира. А в той квартире живёт один пацан... Ему лет 16, может, чуть больше. Женя, рыжеватый блондин. Худющий, вечно угрюмый, с серёжкой-капелькой в левом ухе. Пират.       В знакомой комнате ничего не изменилось. Ещё б, за неделю-то, когда за полгода он не удосужился даже разобрать свой бардак в верхнем ящике. Осматриваю выцветающие постеры и покрывшиеся пылью книги. Всё время забывает отнести их в библиотеку. Улыбаюсь и прислушиваюсь к играющей музыке. Гарри Топор. У него хороший вкус.       Вообще, он сидит в наушниках, но громкость на полную, и я понимаю почему - в соседней комнате срётся его семья. Неприятно, конечно, но могло быть и хуже.       Зависаю над кроватью, делая вид, что лежу на ней, и слушаю прорывающиеся убитые хуёвыми наушниками биты и монотонные крики за стеной. Визгливый его мачехи и резко огрызающийся его отца. Даже прислушиваться не хочу - своих проблем навалом.       Переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, закрываю глаза. Даже не знаю: давление под коленями - пережиток ощущений перед смертью, или всё же я что-то чувствую.        Прохожусь пальцами по тугой резинке гольф. Сама подшивала, потому что на мои метр с кепкой они слишком длинные и слишком свободные. Юбку тоже пришлось прихватывать, потому что съезжала на бёдра. Оправляю задравшийся край. Хочу расправить складки на мохнатом тёмно-синем пледе, даже на вид очень мягком, но не получается. Пальцы проходят сквозь, даже не пошевелив ворс. Ощущаю сухую колкость, но не особо сильную. Досадливо поднимаю руку.        –Чувак, ты представить себе не можешь как тебе везёт. - говорю в ссутуленную спину, водя пальцами над пледом. –Ты живой и чувствуешь запахи, можешь ощутить дуновения ветра, вкус, тепло и холод... - криво усмехаюсь, разглядывая, как ходят лопатки под тонкой бежевой футболкой. –Ну, и ты не застрял со своим убийцей...Тоже пог.       Конечно, он мне не отвечает. Не видит меня и не слышит меня. Я столько раз махала у него перед лицом и кричала на ухо, но он не слышал, не видел. Едва не налетал на меня, но я сторонилась - нечего ребёнку страдать.       –Мне 17 уже семь лет, знаешь? - кошусь в сторону, затем опять на него. –Если бы я была жива - мне было бы уже 24. Но я не знаю, можно ли считать, что я повзрослела... - сухо смеюсь, жму плечами. –И можно ли меня назвать сталкером, если я сейчас с тобой сижу? Я ж не наблюдаю за тобой, просто сбегаю от того, кто убил меня. Может, я ничем не лучше его...       Он жмёт плечами. Замираю, но у него всего лишь шея затекла. А почему он вообще за столом? Решаю оставить его личные дела в покое и смирить своё любопытство. В конце концов, это его стол, а я здесь даже не столь гость, сколь ворвавшаяся проблема.       А эти орут, не затыкаются. Бесят. Фыркаю и закатываю глаза.       –Да заебали... - шипит пацан, прибавляя громкости.       –Поддерживаю. - киваю я с важным видом, закатив глаза.       –И ты заебала! - бурчит он, и я хочу уже было спросить "я?", но он меня опережает: –Блядская химия.       –О, так ты с химией ебёшься! - подрываюсь, подлетая к нему. –Ну-ка, ну-ка, что у тебя там? Дифференциация? Ещё чего?       Заглядываю ему через плечо и понимаю, что ни черта не понимаю. Ага. Прикольно, чё.       –А, органика? - сочувствующе спрашиваю, и он тяжко вздыхает, подперев усталую голову рукой. Понимаю, чел, понимаю. –Да, забористая гадость...       Хотела уж было хлопнуть его по плечу по старой привычке так поддерживать пригрустнувших друзей, но остановилась в считанных миллиметрах. Ага, конечно. Поддержать. Забыла, до чего сегодня уже довела своего дорогого маньяка? Совсем сбрендила.       Женя мерзляво поджал плечо, и я отстранилась. Не хотелось пугать его, не хотелось причинять боль. Не просохли ещё собственные слёзы непонимания и неверия. Боли, страха, жалости к себе.       –Звиняй, дорогой. –я покачала головой. –Забылась совсем, дура старая...        Женя тяжко вздохнул и убрал тетрадь в сторону. Призадумался, кивнул самому себе, открыл ноут. Оттарабанил по клавиатуре, вводя пароль, врубил этот ваш новомодный lo-fi и уселся за перевод какого-то онгоинга.        Глава, видимо, выдалась забористой, так как Женя постоянно что-то шипел себе под нос, лез в переводчик, потом в другой, третий, по сто раз переписывал перевод, перечитывал прошлые главы и лез в следующие.       –Ёбаные анлеисты-халтурщики... - рычал он себе под нос. –Злоебучие китайцы-выпендрёжники. Сучьи дети вы все, блять...       –Понимаю. - я покивала головой, разглядывая в ворде требовательно мигающий курсор, призывавший продолжить очередную лихо закрученную фразу про листья и прошлогодний ветер, который до них доебался с нихуя. Возвышенно? Не спорю. Приторно пафосно? Совершенно верно. Стала бы я такое читать? ЛММ меня упаси, я не настолько рехнулась. Хотя мальчики выглядели красиво, это да.       Вообще, как-то не честно, что 2д мальчики выглядели настолько лучше своих тридэшных непутёвых собратьев. И дело даже не в осиных талиях или кубиках пресса. Банальный уход за собой. Подстриженные ногти, причёсанные волосы, гладко выбритые подбородки, а не эта мерзотная редкая щетина на лице каждого второго.        Безусловно, внешний вид - дело каждого. Свобода самовыражения, всё такое... Но откровенно противно, когда к тебе катит яйца какое-нибудь встрёпанное, воняющее перегаром, дешёвыми сигами и немытым телом мудло. И ещё противней, если оно облилось с головы до ног чёртовым дешманским одеколоном, горьким и едким, не справляющимся с вонью пота.       Женя с торжеством загрузил главу на гугл диск, получив мои бурные овации, а после вытащил из уха наушник, прислушиваясь. Я последовала его примеру. В квартире стояла невероятна тишина. Не лучший знак, но и не худший.       Парень поднялся, потянулся, широко зевнул и завалился на кровать, раскинувшись морской звездой. Чуть погодя свернулся калачиком и залез под плед. Кажется - заснул.       Я вылетела из его комнаты, стараясь не добавлять криповости тому факту, что почти полтора часа сидела и наблюдала за ним. Сон - его святое право, отдельное личное пространство, в которое я точно не полезу. Не-а, не-не-не, точно нет. Я ж не сталкер. Надеюсь, что не сталкер...       Кот Мякиш лениво приоткрыл свой золотой глаз и дёрнул ухом, укладываясь обратно спать. Привык уже ко мне.       –Ты вымахал. - одобрительно отозвалась я. Мне в ответ только зевнули. –Не, я серьёзно. -я надула щёки. –Ты ж огромный, кабанина. Вон какой - на весь пуфик!       Мякиш зевнул и спрятал свою морду под лапой. Такой трогательно-ленивый, наверняка горячий и точно мягкий. Кот, которого я бы затискала, но к которому даже притронуться не могу. Ну что за гадость?       Прохожу мимо него, выхожу в дверь, как и все приличные люди. В конце концов даже смерть - не оправдание своему невежеству. Тем более для меня.       Выхожу я, к слову, очень вовремя - у дверей нашей квартиры стояла молодая девушка, мнущаяся с ноги на ногу и сверяющая адрес на бумажке и на двери. Тонкая, как молодая берёзка, со взъерошенными длинными волосами, в объёмном чёрном свитере и "маминых" джинсах. С черным рюкзаком на плече и мокрым зонтиком на предплечье. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся.        Заглядываю в её записку и понимаю, что это ещё одна студентка, пришедшая подтянуть либо английский, либо матешу. Два самых ужасных предмета в школе и дальше.  Мне вот лично больше литра с русским нравились. Хотя, конечно, подбор произведений делает пососамбуса, но можно и чего интересного нарыть. Например - "Мы" Замятина или ту же "Мастера и Маргариту". Господи, Маргарита - краш... Моя прекрасная Маргарита... Моя восхитительная, смелая Маргарита...       Девушка нервно заправляет за ухо упрямую прядь и неуверенно стучится в дверь - звонок не то, чтобы не работает - его там просто нет. На запястье, оголённом закатанным рукавом, замечаю торчащую нежную косточку и несколько тонких серебряных браслетов. Трогаю свои запястья с точно такими же косточками и поджимаю губы. Она в вполне в твоём вкусе, не так ли? Почти без косметики, выглядит натурально и так трогательно-беззащитно, что ты хочешь укрыть её пледом и изнасиловать в неадекватном состоянии, верно? Я знаю, ведь я такая же. Жертва. Твоя жертва.       Дверь открывается, и ты выглядываешь, со съехавшими очками, в облаке свежей выпечки и чего-то тёплого. Я помню твой запах в первый раз - ты пах ванильным капучино с солёной карамелью и молочным шоколадом, и его тягостная, приторная сладость заглушала запахи пота и слюны. Запах твоего безумия и мой парфюм на последующие месяцы.        - Здравствуйте... - девушка нервничает, цепляется тонкими бледными пальцами за лямку своей сумки и продолжает, опустив глаза на твои затасканные тапки. - Вы - Николай Николаевич?       Ты рассматриваешь её мельком, словно тебе не интересно, но я замечаю твой взгляд. Ты уже углядел что-то, что тебе понравилось. Не замечаешь меня, и можешь называть это ревностью, но мне действительно обидно. Я - твоя единственная, забыл? Единственная, кто осталась даже после смерти... Единственная, кто знает не только имя с отчеством, но и фамилию, и размер обуви, и профессию, и имя первой собаки...        - А вы?.. - приподнятая бровь, растерянное недоумение. Ещё одна маска, с лёгкостью перекрывающая монстра в твоих глазах. Того самого, которого я уже изучила, выжгла на своих рёбрах, в своих мозгах и теперь могу в любой момент вызвать в памяти или усмирить. И господи, если бы ты только знал, как сильно я жажду выжечь на твоих рёбрах своё имя, заявить всем, что ты только мой. И никому я тебя не отдам, сожру сама, с потрохами, не оставлю от тебя ничего, как ты ничего не оставил.       - Алёна... - она запинается. - Алёна Голод... Я на сегодня... Вчера перезванивала...       Алёна запинается, смущается и снова нервно заправляет прядь. Оправляет свой свитер, нервно гнёт пальцы и смотрит только на пол. А тебе нравится, я же вижу. Нравится видеть таких стесняшек и нравится играть роль доброго дяди. Вот только ты не добрый дядя, а ебучий маньяк.         - А, Алёна... - он расплывается в растерянной улыбке, распахивая дверь шире. - Проходи, проходи... Прости меня, дурака старого - запамятовал совсем.        Девушка проходит, зажатая и напуганная, с её зонтика капала дождевая вода. Она стягивает с ног промокшие кеды, и я вижу умилительные носки с кроликами. Вижу и умиляюсь.  - У меня тоже были такие носки. - Я улыбаюсь грустно. - С пончиками и улыбающимися инопришеленцами...       Он, стоящий на входе в зал, оборачивается и смотрит на меня. Улыбаюсь и помахиваю пальцами. Он поджимает губы и обращает свой взгляд на стеснительно поджавшую пальцы Алёну и говорит ей:        - Там стол, мы там будем заниматься, присаживайся. Я сейчас вернусь - только чай заварю. Замёрзла небось, а голодное брюхо к ученью глухо! - он поднимает палец вверх и удаляется. Я за ним. Он включает чайник и оборачивается как раз тогда, когда я с интересом зависаю напротив вкусняшек на столе, оборачивается со взбешённым блеском в глазах, перекошенными очками и шипит:        - Пошла вон!       А я что? А мне обидно что пипец потому, что ты мне недавно втирал, что я идеальна и эталон в себе, а теперь шипишь, рычишь и прогоняешь... ну что это такое? Как это работает, ё-моё, чувак, не надо так. Тем более со мной, тем более только-только после того, как привёл в дом чужую девушку. Тем более после всего того, что между нами было.       Подлетаю к нему, улыбаясь своей фирменной улыбкой, зависаю в считанных миллиметрах, загоняя в угол. Вижу, вижу твой страх. Что такое? Только болью могу научить тебя уму-разуму? Ну так хорошо, не переживай, я хороший учитель.       Говорю нараспев, издеваясь:        - Милый, разве ты забыл, что у нас моногамия? Привёл в дом непойми кого, готовишь ей чай... Мне ты чай не предлагал...       Он растерянно пытается собрать потерянные от страха слова в кучку, но я ему не позволяю:       - Солнышко, я и не говорю про если, я говорю когда. Так вот, милый, когда ты полезешь к ней - я сделаю всё возможное чтобы ты страдал, корчился на полу и выл в приступе невообразимой боли. Ты меня услышал? - растерянный кивок, такой же взгляд, щелчок закипевшего чайника. - Чудненько! - я отстраняюсь, позволяя ему пройти и вновь улыбаюсь, теперь уже нежно-нежно. - Иди, учи. А я буду наблюдать...       Снова машу пальчиками в воздухе и улетаю. Устраиваюсь в углу и наблюдаю за Алёной, которая в четвёртый раз перекладывает тетради с ручкой и карандашом, заправляет выпавшие из-за уха пряди и нервно стучит пальцами по столешнице. Поднимает плечи, жмёт губы и тяжко вздыхает. Оглядывает нейтральные пастельные обои, какие-то пасторальные пейзажи, полки с книгами, чьи-то перья, фарфоровые и стеклянные фигурки, жуков под стеклом в рамочке…        Думаю, что я сама ни разу не оглядывалась так же, как она, занятая другими делами. Например, справляясь с паническими атаками или накатывающими воспоминаниями, сводя его с ума или же просто отсутствовала дома, прячась от своего быта или же тусуясь с ним на его работе. По ночам, словно бы погружённая в транс, зависала у окна, разглядывая безжизненные сонные улицы. Пыталась двигать мебель и всякие мелкие штуки.       Рассматриваю вместе с ней и понимаю, что он совершенно не похож на маньяков из сериалов и фильмов. Он не слушает классическую музыку, не признаёт тёмных тонов и оттенков… Его квартира выглядит скучно и стандартно, так, как ей и положено выглядеть.       Поджимаю губы, и тут появляется он сам, собственной персоной, с подносом в руках. Его кружка пахнет тем самым ванильным капучино с солёной карамелью, а из кружки для Алёны пахнет зелёным чаем с жасмином. Между ними стоит миска с рафинированным сахаром и тарелка с какими-то печенюшками. Странно, не помню чтобы он покупал их…       - Сахар я тебе не положил… - разводит он руками, поставив поднос на стол. – Так что не стесняйся. А пока я дам тебе тест. Только не пугайся – я только хочу узнать где ты «плаваешь», хорошо?        - Николай Николаевич, не стоит… - она почти с испугом смотрит на кружку. Поднимает на него взгляд и явно не знает куда деть руки. Солнышко…       Он вздыхает. Улыбается, сцепляя пальцы в замок и говорит спокойно, но с едва уловимым нажимом:       - Давай сразу договоримся – ко мне обращайся на ты. Если совсем уж ментальные установки не позволяют, то можно просто дядя Коля. – я фыркаю, он меня игнорирует. - Во-вторых, чай я не особо пью, тем более зелёный, а ты точно замёрзла – такая гадость на улице. – Он чуть наклоняется вперёд, всё так же приятно улыбаясь. – Я просто не хочу, чтобы ты простыла…       Алёна качает головой. Чай пьёт, но от всего остального отказывается, солнышко моё. Склоняется над тестом, а я ловлю его раздосадованные взгляд и широко и ехидно улыбаюсь, напоминая, что они здесь не одни. Он морщится, я же заглядываю девушке за плечо – английский.       Фыркаю. Английский – орудие пыток. Или, скорее всего, наша система образования сосатб, потому, что за все свои годы в школе я выучила две фразы: «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Бритн» и «Зебра ливз ин зе зу». Всё. На этом мои познания кончаются и идёт страшное поле условных предложений, всяких там континиусов-пёрфектов, непрямой речи и модальных страшных глаголов. И кнайф, куда же без него?        - Вот ну нахуя а главное зачем они эту еботную «к» поставили перед словом, если она даже не читается? – ворчу себе под нос и подлетаю к полкам с книгами. Там стоит занудный Толстой, которого я б сама придушила, если б он до этого не умер, душный Диккенс, депрессивный Платонов и скучнейший Пушкин. Потом какие-то неизвестные ноунеймы и одна-единственная на всё его скудное собрание нормальная книга – Мастер и Маргарита. Боже, блять, как же я давно не читала ничего…       Тоскливо вожу пальцами по блестящему корешку и обиженно поджимаю губы. Скрипит Алёнина ручка, шелестит карандаш. Она что-то бубнит себе под нос, тяжко вздыхая и постукивая концом ручки по столу. Чёркает, снова что-то бормочет и пишет дальше.       Я слышу его натужное дыхание и мысленно молюсь чтобы его удар хватил. Ну, или сердечный приступ. Хоть что-нибудь. Потому что я прекрасно понимаю – однажды я не успею. Может, не смогу, а может, он просто проигнорирует боль, ведомый только желанием убивать.        –А мне ты принёс зелёный с жасмином. - обижено зависаю вверх ногами над столом, цепляясь за проколы зрачков за толстым стеклом. Он поджимает губы и прикрывает глаза, не желая со мной общаться. Но ничего, я не гордая.       –У тебя прям настолько всё плохо, или ты просто больной? - намекаю на Алёну, которая грызёт карандаш над каким-то особенно забористым заданием. –Даже не смотри на неё лишний раз, заюш, потому что ты только мой.       Ловлю его взгляд. Взбешённый ледяной взгляд и только шире улыбаюсь. Шире и шире, уже губы болят и рвутся, и капает моя призрачная кровь между ними на стол, между её тетрадь и его печеньем.        Он отводит взгляд. Уже не такой уверенный. Уже напуганный и слабый, сдавшийся, и меня от мрачного торжества рвёт на части. Распирает изнутри, выламывает рёбра. Я позволяю им раскрыться, что-то звонко шлёпается на пол - то ли что-то из внутренних органов, то ли просто оторвавшийся кусок плоти, уже не важно.       Я не шучу, когда говорю, что пожру тебя. Я не оставлю ничего: ни костей, ни мыслей. Я заберу всё, до чего дотянусь, всё, что получится. Заберу, утащу в персональный Ад, который всё это время столь тщательно обустраиваю. Это всё для тебя, все те мучения и страдания, всё то, что я делаю - лишь для тебя, мой любимый маньяк. Всё, что говорю, я говорю для тебя.        Ты сотворил меня такой, ты сотворил меня, и уже не важно почему, зачем и как - важно лишь то, что я твоя, вся с потрохами, а ты мой, целиком и полностью, без “но” и “если”. Без границ, каких бы то ни было.       Замираю, нависаю над ними обоими. Смотрю только на него, защищая девушку. Пусть только тронет, посмотрит не так. И я снова стану червями на его костях, опарышами в плоти, осколками стекла в глазах. Я пожру его, как сожрали свиньи моё тело и закопаю его кости так же, как он закопал меня. Напоминаю о себе всем весом, которого больше не имею. У меня ничего не осталось, и я сделаю всё, чтобы у него тоже ничего не осталось.       –Всё. - Алёна отодвигает от себя тетрадь, переворачивает её от себя и складывает руки на коленях. Хорошая, приличная девочка. Тебе такие нравятся. Я была такой.       Предупреждающе смотрю, складывая рёбра обратно. Почти похоже на дыхание. Было бы лучше, если бы не торчащие во все стороны осколки и мокрый от крови, липнущий к телу топ. Если бы я была жива. Если бы мне было 24 года, а не грёбанных 17 лет. Если бы он тогда не догнал меня, не ожидающую зла.        Он клонится над её тетрадью - толстые пальцы стучат по столу. Он хмурится, берёт чёрную ручку. Что-то отмечает, чёркает. В своей стихии, учитель ёбанный. Я не смотрю в её тетрадь, только на него. Она ёжится, когда я случайно задеваю её плечо и смотрит на меня. Туда, где я нахожусь.       Я оглядываюсь и, внезапно окрылённая надеждой, перекатываюсь за спину своему маньяку, но она не сводит взгляда со стены. Я снова оглядываются. Картина. Ну конечно.       Зависаю вверх ногами. Ползаю по потолку. Чуть подвываю полузабытые песни, мимо нот, криво, неприятно, специально мешая ему сосредоточиться - вид его каменной напряжённой спины был мёдом для струн моей потрёпанной души. Если бы можно было, я бы не вылезала из его тела. Если бы не панические атаки, я бы грызла его сердце прямо сейчас.       Я снова свесилась с потолка, провела пальцами по его шее, вверх, по голове, залезая пальцами в мозг. Его головная боль.  Страх. Боль. Просто боль. Юбка сидит неудобно, сползает потому, что большая. Лифчик натёр спину.       Он дёргается, уходя от прикосновений, и я знаю, что сейчас ему почти панически хочется кинуть в меня чем-нибудь и съебать отсюда как можно скорее.        Смотрю на девушку, которая смотрит на меня. Наклоняю голову на бок. Щурюсь. Улыбаюсь и показываю язык - ничего. Вздыхаю тяжко… Делаю вид, ладно.       Остаток их занятия страдаю всякой фигнёй, не желая оставлять их наедине. Я не хочу, чтобы она перенесла то, через что прошла я.        Она собирается уходить только тогда, когда уже начинает темнеть. Провожаю её до дверей, выплываю вслед за ней.        –Не приходи сюда больше. - прошу у её замершей спины. – Пожалуйста.        Она оборачивается. Смотрит на меня, и я печально ей улыбаюсь, зная, что она не видит и не слышит.        –Он убил меня. Он убьёт и тебя, и я не смогу ему толком помешать. Пожалуйста, просто не возвращайся.        Я тянусь к ней, чтобы заставить её ассоциировать это место со стразом, но она отклоняется.       –Не вернусь. - её губы едва шевелятся, и смотрит она только мне в глаза. –Не к нему.