Часть 1

Телефон зазвонил, когда Гриша с сыном в два ножа заканчивали составлять оливье. Маленький Макс с любопытством косился на консервный нож и банку гороха, которую ему разрешили открыть. Гриша вытер руки о передник, поправил закатанные рукава домашней рубашки и подошёл к телефону. — Да? — Алло? — Жеманный голос Нателлы, прерываемый странными помехами, застал его врасплох. — Нат, — сердце у Гриши упало, — ты чего по межгороду звонишь, мать? В динамике раздался до боли знакомый равнодушный смех. — Работка подвернулась, — Гриша почти видел, как Нателла мечтательно улыбается, накручивая телефонный провод на палец, — высокооплачиваемая. Новогодний корпоратив у больших людей, акул, так сказать, бизнеса, как говорят твои американцы. Вернусь через неделю. Наверное. — Нат, — Гриша перешёл на тон ниже, чтобы чуткие ушки Макса не услышали, — Новый год сегодня. У нас ребёнок. Ты чего удумала? — Да не хотела я этого ребёнка! — Взорвалась нервным вскриком Нателла. — Ты его выпрашивал — вот ты им и займись! А у меня работа. Я — женщина занятая. Это ты свои бандитства оставить можешь ненадолго… Гриша зажмурился и прижался лбом к стене, сдерживая слёзы. Он слышал эти обвинения множество раз, но каждый бил по сердцу, как в первый. Он знал, что виноват, что сломал Нателле все планы (и жизнь?), но считал, что Максимка стоил всех бессонных ночей и жертв, на которые ради него пошли родители. Более смышлёного, спокойного и преданного ребёнка сложно было представить. — Натка, — тихонько попросил он в трубку, — пожалуйста, бросай всё, приезжай. Ты успеешь ещё. Хуй с ними, с деньгами, всех денег не заработаешь, я потом подниму больше, мы с ребятами рыночек один крышевать начали… — Разговор окончен, Стрельников, — отрезала Нателла, — чао. Щелчок вешаемой трубки — и безразличные гудки. Гриша отнял свою трубку от уха не сразу. Подождал, пока уймётся бешено колотящееся от боли сердце, вытер мокрые дорожки слёз со щёк. Пошёл обратно на кухню. — Пап, кто звонил? Карие глаза Нателлы вопросительно взглянули на него с трогательно-милого личика сына. Гриша сел возле него на корточки, погладил нежную щёчку пальцами, стёр пятнышко майонеза — кто-то украдкой слопал ложку-другую салата из крабовых палочек. — Мать звонила. Твоя. Максимка заёрзал оживлённо, глазки загорелись интересом. — Она скоро придёт? Если бы был выбор: получить ножом в печень или отвечать на этот вопрос, Гриша выбрал бы нож. — Через неделю, сынок. Макс нахмурился, беззвучно шевеля губами, а потом его глаза наполнились слезами. — Но Новый год же… Гриша не выдержал — подхватил сына со стула на руки, сел, усадил его к себе на колени и прижал к груди, укачивая. Максимка плакал тихо, но очень горько, так обиженно, как могут плакать только жестоко обманутые дети. — Тише, тише, сынок, — нашёптывал Гриша, чувствуя, как по щекам снова бегут горячие, жгучие слёзы, — сейчас салаты с тобой докрошим, ребят позовём, посидим душевно, комедии по телевизору посмотрим, в железную дорогу с тобой поиграем… Макс, крепко держащийся обеими ручками за его рубашку, немного отстранился, заглянул в глаза снизу вверх. — Я маму хочу, — сказал — как ножом по сердцу полоснул. Гриша погладил его по волосам, собирая всё своё мужество для ответа. Даже на стрелках такой концентрации не требовалось. — Мама приедет только через неделю, малыш. Макс опустил голову, вытер глазки маленькими кулачками. Гриша почти слышал хруст его разбивающегося крошечного сердечка и ничего так не хотел сейчас, как вцепиться зубами в глотку Нателле и рвать, по-звериному, мстя за эту совершенно несправедливо нанесённую душевную рану своего беззащитного детёныша. — Давай открывать горох, пап, — тоненький голосок Макса потускнел, очистился от детского восторга. Первый шаг к взрослению сделан, понял Гриша. — Хорошо, сынок. Бери банку. Вытерев рукавом щёки, Гриша начал укладывать ладошки Макса в правильное положение. Если дать своему ребёнку другую, более любящую мать он не мог, то хотя бы то, что в его силах, сделает. Например, научит открывать горох.