1984

      Если бы у Сириуса Блэка когда-нибудь спросили, за что он так невзлюбил Рождество, у него нашёлся бы тысяча и один ответ на этот вопрос. Во всём хорошем, что люди обычно находили в Рождестве, Сириус видел исключительно плохое: то слишком яркий свет пёстрых гирлянд раздражающе бил по глазам, то политые разноцветной глазурью печенья слишком пахли имбирём, то раскидистая душистая ёлка занимала слишком много места в гостиной, хотя в той самой гостиной места и так было более чем предостаточно — в общем, как обычно говорил сам Сириус — слишком много слишком. Даже подарки не приносили особой радости, ведь пока развяжешь все эти огромные переливающиеся банты, (а, к слову, Сириус просто на дух не переносил банты и прочую блестящую белиберду), и развернёшь наглухо заклеенную пёструю подарочную бумагу — с каким-нибудь несомненно идиотским орнаментом в виде оленей, (тут невольно вспоминался Сохатый), или ещё чего похуже — весь интерес непосредственно к самому содержимому уже улетучивался, будто его и не было вовсе. Потому на Рождество Сириус всегда ходил чернее тучи и тихо чертыхался себе под нос, за что Эванс — эта рыжая заноза в заднице — ласково называла его Гринчем. Гринч, как потом Сириус выяснил, оказался персонажем одной маггловской сказки, которую Эванс и её несносной сестрице Петунье часто читали в Сочельник родители. Гринч был зелёным, злым, абсолютно безнадёжным и — самое главное — просто терпеть не мог Рождество. Сириус шутку оценил и, может быть, стал злиться на Эванс чуточку меньше, но ей об этом, конечно же, не сказал.       Что послужило причиной неприязни к такому, казалось бы, всеми любимому празднику не мог сказать даже сам Сириус. Наверное, она крылась в его детстве, когда каждый год в канун Рождества в доме на Гриммо 12 леди Вальбурга Блэк — достопочтенная матушка Сириуса — устраивала пышные празднества с танцами под какую-нибудь совершенно нудную музыку и светскими беседами за бокалом дорогого шампанского. Маленький Сириус чувствовал себя на этих сборищах абсолютно потерянным, особенно, когда ему представляли очередную потенциальную невесту — хорошенькую девочку с кукольным личиком из богатой чистокровной семьи, так пугающе похожую на всех предыдущих.       Подросток-Сириус, пропитавшись мятежным духом 70-х, предпочитал нудной музыке матушки своих любимых Queen, а рекам из Cristal — бутылочку-другую Guinness, и именно поэтому оставался на Рождество в Хогвартсе, где было относительно спокойно, если не считать Сохатого, который постоянно ныл о Лили «Отвали, Джеймс» Эванс и после каждой неудачной попытки позвать рыжую любовь всей своей жизни в Хогсмид запирался в их, между прочим, общей с Сириусом, Ремусом и Питером комнате и неприлично громко слушал Yesterday, невпопад подвывая Полу с чистым отчаянием в голосе.       Взрослый Сириус же… Взрослый Сириус после всего им пережитого считал матушкины приёмы торжеством лицемерия и старался держаться от Рождества подальше, потому что Сохатый — его лучший друг, почти брат, Эванс — пусть и заноза, но заноза любимая, и Марлин — просто Марлин, о которой хотелось одновременно говорить всё и не говорить ничего — больше не справляли с ним этот праздник с чёртового 81-го.       А на Рождество 95-го в дом на Гриммо 12 понаехала целая толпа, и Сириус, конечно, обрадовался этому — он любил шумные компании, (и особняк Блэков, к тому же, перестал казаться ему столь удручающе мрачным, каким казался до этого, ведь гирляндами и мишурой с лёгкой руки Молли был обмотан даже самый невзрачный уголок дома, на кухне постоянно пахло чем-то вкусным и пряным, а в зале обосновалась чудовищных размеров ёлка, обвешанная стеклянными разноцветными шарами), но не обрадовался причине приезда гостей.       С раннего утра 25 декабря Сириус пребывал в самом что ни на есть отвратительном расположении духа и в целом вёл себя как старый ворчливый дед, не скупясь на доброе слово — особенно досталось Ремусу, который хоть как-то пытался растормошить несговорчивого друга. По истечению каждого часа всё становилось только хуже, и ближе к обеду катастрофа достигла своего апогея. Донельзя раздражённый Сириус прихватил с кухни бутылку старого доброго Огденского, пачку сигарет и, только чудом, не иначе, не попавшись Молли, отправился в единственное место в доме, где его, как он думал, ни за что не стали бы искать.       В библиотеке пахло старыми книгами и древесиной, а пыль в воздухе летала клочьями. И ещё тут абсолютно точно кто-то был, ведь между стеллажами, в читальном зале, горел приглушённый свет торшера, и разносился тихий девичий голос. Гермиона Грейнджер размеренно разъясняла что-то, очевидно, Гарри. Ну конечно, зная Гермиону, было бы глупо предположить, что она первым делом не оккупирует библиотеку.       Сириус тихо усмехнулся своим мыслям и направился прямиком к крестнику и его подруге.       — Что, молодёжь, всё самообразовываетесь? Похвально-похвально, — протянул он, плюхнувшись на разваливающийся потёртый диван, который жалобно скрипнул под его весом.       — Сириус! — Гарри поднял голову и открыто улыбнулся, однако от Сириуса не скрылась тень усталости, оставившая значительный отпечаток на его лице.       — Всё в порядке?       — Да-да, всё нормально, — поспешил заверить его Гарри, стараясь звучать при этом максимально убедительно. Сириус не повёлся, но и докучать расспросами не стал. — А ты чего тут?       — Внизу слишком неспокойно. Близнецы, кажется, опять что-то взорвали, и Молли устроила им знатную головомойку, — Сириус лёгким движением руки распечатал пачку Dunhill и достал оттуда сигарету, зажав её зубами. — Я подымлю, вы не против?        — Нет, конечно не против, — пожал плечами Гарри.       Гермиона в отличие от друга ничего не ответила. Явное недовольство на мгновение отразилось на её лице, однако она быстро подавила его и коротко кивнула.       — Прости, Гермиона, — непринуждённо выдал Сириус, похлопав себя по карманам пиджака, в поисках зажигалки.       — Ничего страшного, просто вам бы не следовало столь наплевательски относиться к собственному здоровью, мистер Блэк.       Раздался щелчок вычурной зажигалки с гербом дома Блэков, которую Сириус нашёл в кабинете отца и особо не разбирался, что там изображено — ему было как-то всё равно. Как и на многие вещи теперь. Колыхнувшийся огонёк на несколько секунд озарил его острое осунувшееся лицо тёплым светом, а затем потух.       — О, ради Мерлина, оставь этот официальный тон для Минни или директора Дамблдора, — Сириус откинулся на спинку дивана и блаженно выдохнул облако терпкого сизого дыма. — А я не такой уж и старикан, чтобы звать меня мистер Блэк. Мистер Блэк, скажешь тоже… — хмыкнул он.       — Хорошо, Сириус, — согласилась Гермиона.       — Вот, уже лучше, — он едва заметно подмигнул ей и сделал ещё одну затяжку. — А вы чего не со всеми?       — Мы разговаривали кое о чём, — торопливо выдала Гермиона, не дав сказать и слова открывшему было рот Гарри.       — О, всё ясно, — Сириус состроил понимающее выражение лица и откупорил бутылку виски, отпив немного прям из горла. — Я бы и вам предложил, но, боюсь, Молли меня убьёт.       — Нет, спасибо. Я вообще не понимаю, как можно пить эту гадость.       Сириус пожал плечами и вновь приложился к бутылке, не забывая курить в перерывах между большими глотками.       В библиотеке повисла тишина, и никто из присутствующих точно не мог сказать, какой она была. Каждый, занятый чем-то своим, не заводил разговор ещё довольно длительное время — Гарри молчал, уставившись в стену, и пытался разобраться с не слишком, судя по выражению его лица, приятными мыслями, уже какую неделю не дающими ему толком поспать, Сириус прекрасно проводил время в компании Огденского, а Гермиона всё ждала, пока хозяин дома перестанет наконец спиваться, но переставать он, видимо, вовсе и не собирался. Потому ей, как всегда, пришлось взять всё в свои руки.       — Мистер Блэ… То есть Сириус, а, может, ты расскажешь нам о… О самом запоминающемся Рождестве в твоей жизни, например?       Сириус от такой просьбы всё-таки отставил бутылку огневиски подальше на антикварный журнальный столик, разделяющий его и Гарри с Гермионой, и нахмурился.       — Вот уж нет, ни за что.       — А по-моему, это очень интересно! — оживился вдруг Гарри, просяще уставившись на Сириуса. — Правда, Сириус, расскажи, пожалуйста!       — Нет-нет, даже не просите.       — Пожалуйста, Сириус, а мы не скажем Молли, что ты тут отлыниваешь от праздничных приготовлений, да ещё и таким образом, — пустила в ход тяжёлую артиллерию Гермиона, окинув многозначительным взглядом уже полупустую бутылку Огденского. — Ведь правда, Гарри?       — Конечно не скажем, — подхватил её тон Гарри.       — Ну хорошо, манипуляторы малолетние, будет вам история, — сдался Сириус и устроился поудобнее, приготовившись рассказывать. — Прежде всего вам нужно знать, что это было самое идиотское Рождество в моей жизни. А началось всё, конечно же, с твоей матери, Гарри… *** 25 декабря 1979 года       Где-то около полудня благодатную тишину в небольшой квартирке на окраине Лондона прервала противная трель стационарного телефона.       Сириус недовольно поморщился и перевернулся на другой бок, искренне надеясь, что одна рыжая заноза (а с вероятностью в двести, а то и больше процентов это была именно она, ведь никто из знакомых Сириуса никогда не звонил ему раньше двух часов дня, потому что, очевидно, они не хотели узнать о себе много новых удивительных вещей; никто, кроме Эванс), оставит его в покое. Однако этого, к величайшему разочарованию Сириуса, не произошло — телефон продолжал разрываться.       Сириус мученически вздохнул и разлепил тяжёлые после сна веки. Первое, за что зацепился его расфокусированный взгляд были золотые волны высветленных маггловской краской волос Марлин, которую, в отличие от него самого, желание рыжей поговорить ничуть не потревожило. Она продолжала спать как ни в чём не бывало, и лицо её было совершенно расслабленно и по-детски безмятежно.       Сириус протянул руку, привычно огладил кончиками пальцев усыпанную блёклыми веснушками тёплую щёку, отчего Марлин забавно поморщилась, и нехотя поднялся с кровати, прошлёпав босыми ногами по ставшему ледяным за ночь полу прямиком в коридор. Резким движением он поднял трубку и облокотился плечом об обклеенную старыми обоями в несуразную полоску стену, подцепив пальцами длинный спиральный шнур.       — Ради всего святого, что тебе от меня нужно, чудовище?       — Доброе утро, Сириус! — раздался жизнерадостный нежный голосок на том конце провода. — Отличная сегодня погода, не так ли?       — Ты издеваешься, да? — возмущённо поинтересовался он.       — Ты ведь в курсе, что сегодня Рождество?       — О, нет, Эванс, даже не…       — Я Поттер, Блэк, — неожиданно твёрдо перебила его Лили, однако быстро вернула голосу былую весёлость. — Рождество — чудесный праздник и, несомненно, твой любимый, я знаю, знаю. Не ворчи.       — Я ещё даже не начал, Поттер, — передразнил её Сириус, сделав акцент на последнем слове. — Что бы ты там себе не напридумывала, сразу тебе говорю, мой ответ — нет.       — Прошу заметить, мистер Блэк, что я пока не успела и слова сказать, — играючи выдала она.       — Мне совершенно не нравится ваш тон, миссис Поттер, — закокетничал в ответ он.       Лили многообещающе захихикала.       — В общем, мне тут на днях пришла отличная идея. Мы давно не собирались все вместе…       — Мы устраивали попойку у вас с Сохатым буквально на прошлых выходных, — Сириус насторожился, (рыжая явно приготовила ему очередной не слишком приятный сюрприз), и поймал себя на том, что нервно накручивает на указательный палец левой руки телефонный шнур. В голову сразу же пришла ассоциация с какой-нибудь молоденькой влюблённой девчонкой из мыльных опер, которые обычно крутили по вечерам по телевизору, однако занятия своего он не прекратил.       — Вот именно, что попойку! — возмутилась она. — Как давно мы ходили в приличные места?       Сириуса данный вопрос застал врасплох. Он помолчал, подумал с минуту и, не припомнив ни одного подобного случая, спросил:       — А мы вообще туда ходили?       — О чём я и говорю. Поэтому, решено, мы идём в оперу!       Сириус едва не выронил трубку из рук, лишь в последний момент успев перехватить её, и на этот раз сжал пальцы покрепче — от греха подальше.       — Куда?!       — В Ковент-Гарден, конечно же, — Лили, казалось, совершенно не заметила, насколько выбила своими словами Сириуса из колеи, продолжив тараторить. — Начало сегодня в шесть. Так что, чтобы через три часа и не минутой позже вы с Марлин были у нас в Годриковой лощине. И, прошу тебя, оденься соответствующе. Заранее отвечаю, нет, в кожаной куртке идти нель…       — Стоп, стоп, стоп, Эванс, притормози…       — Я Поттер, — недовольно фыркнула она. — У тебя, что, проблемы с памятью? Это начинает волновать меня, Сириус. Давай запишем тебя в Мунго?       — Ты с ума сошла!       — Почему? В этом нет ничего такого.       — Какая, нахрен, опера, Эванс?       До Сириуса донёсся её шумный вдох-выдох и едва различимый счёт до десяти, а затем она невероятно добродушно, (хотя каждое её последующее слово абсолютно точно хранило в себе открытую угрозу), выдала:       — О, я предполагала услышать такой ответ. Но, прежде, чем ты снова начнёшь препираться, Джеймс хочет тебе кое-что сказать. Джеймс!       Послышались торопливые шаги, а затем Сохатый умоляюще загалдел в трубку:       — Бродяга, ради Мерлина, соглашайся!       — Что? — не понял Сириус. — Эванс что-то сделала с тобой, да? Промыла тебе мозги?       — Она… — Сохатый замялся и понизил голос до шёпота, явно не желая быть услышанным. Сириус мысленно приготовился к худшему. — Она сказала, что не пустит меня завтра на концерт Queen, если мы с тобой не пойдём в оперу.       — Она что?! — взвизгнул Сириус, и голос его взлетел практически до фальцета. — Это шутка такая?! Мы еле достали билеты, какого дьявола, Сохатый?!       — Прошу тебя, Бродяга! Ну хочешь, я…       — Ничего мне не надо! — раздражённо перебил его Сириус. — Скажи Эванс, что она добилась своего! Я пойду в эту чёртову оперу!       Соглашаться, конечно, совсем не хотелось, но не пойти завтра в Hammersmith Odeon не хотелось ещё больше — до такой степени, что Сириус скорее продал бы свой до одури обожаемый мотоцикл, свою детку, чем пропустил с Сохатым выступление Queen. Да он за билеты действительно чуть ли не душу отдал.       — Мерлиновы кальсоны, спасибо, Бродяга, я твой должник! — тон Джеймса был настолько воодушевлённым, что Сириусу даже показалось, будто его друг сейчас подпрыгивает на месте от радости.       — Ты и так мой должник по жизни, Сохатый, — хмыкнул Сириус. — Я пойду, сделаю нам с Марлин кофе. До вечера, — и он с грохотом повесил трубку.       Пока Сириус стоял у плиты и крайне агрессивно помешивал варящийся в турке кофе, проснулась Марлин. Она появилась на кухне совершенно неслышно и обняла Сириуса со спины, прижавшись щекой к застиранной ткани его пижамной рубашки в клетку.       — Я слышала твой фальцет, — Марлин говорила тихо, едва различимо, и голос её был ещё хрипловатым ото сна. — Что случилось, Роджер Тейлор?       Усмехнувшись, он повернулся вполоборота и притянул свободной рукой её к себе, оставив ласковый поцелуй на светловолосой макушке.       — Звонила твоя подружка. Мои поздравления, любовь моя, сегодня вечером мы идём в оперу.       Марлин задумалась о чём-то на несколько недолгих мгновений. Потом подняла на Сириуса глаза — голубые-голубые, как безоблачное небо в тёплый июньский день, и широко улыбнулась.       — Знаешь, я не думаю, что всё настолько ужасно. Просто представь, что слушаешь Богемскую рапсодию.       Наверное, за это Сириус и любил Марлин. За то, что она всегда старалась найти во всём хорошее и не давала ему долго злиться на что бы то ни было.       Марлин казалась Сириусу абсолютно нереальной, почти воздушной и эфемерно-волшебной, будто неожиданно снизошедшее до творца вдохновение.       Иногда по вечерам, когда время близилось к ночи, но ещё можно было шуметь без последствий в виде гневно стучащихся в двери их квартиры соседей, на Марлин вдруг накатывала волна меланхолии. Она бралась за свою видавшую виды, однако довольно неплохо звучащую акустическую гитарку, которую урвала на какой-то барахолке, и легко наигрывала битлов. А её тонкие изящные запястья с выпирающей косточкой, к которой Сириус так любил прижиматься губами, по несколько раз были обмотаны самодельными браслетами из бисера и разноцветными нитями, причудливо сплетёнными между собой. Сириус всегда слушал бархатный низкий голос Марлин, затаив дыхание, потому что боялся разрушить очарование момента.       Пребывая в хорошем настроении, Марлин нередко возилась у плиты на их просторной кухне и всё пыталась повторить очередной рецепт из какой-то доисторической кулинарной книги, валяющейся у них в шкафчике со специями на самой верхней полке. И, надо сказать, у неё почти никогда не выходило ничего сносного, отчего она сильно расстраивалась. Сириус потом ещё долго успокаивал её и принимался готовить сам — у него это получалась не то, чтобы очень вкусно, но вполне себе съедобно — пришлось научиться, пока он жил в гордом одиночестве и, вообще-то, планировал прожить так всю оставшуюся жизнь. Как-то не срослось.       Марлин всей душой любила носить до ужаса экстравагантную одежду, и у Сириуса порой складывалось впечатление, будто она ограбила гардеробную самого Фредди Меркьюри.       Марлин обожала рисовать, и потому старый дубовый стол в их комнате был завален акварельными зарисовками, различными вырезками из художественных журналов, множеством кистей и баночками с акрилом. Она могла просидеть за этим занятием часами, а после её руки, одежда и даже лицо неизменно были перепачканы в краске, словно у оставшегося без присмотра маленького ребёнка.       Марлин всегда понимала его, как никто другой, и, когда Сириус вдруг предложил ей переехать из дома дяди Альфарда в какое-нибудь тихое маггловское местечко, (потому что в Магическом мире шла война, и Сириус устал, невероятно устал каждый день просыпаться для того, чтобы бороться за свою жизнь и жизнь своих близких; а здесь, на окраине, создавалась хотя бы иллюзия спокойствия), она сразу же согласилась.       И, конечно, самое главное — Марлин так же, как и сам Сириус, недолюбливала Рождество, потому что у её любимых Led Zeppelin не было ни одной рождественской песни.       А, впрочем, наверное, самое главное заключалось в том, что Марлин просто была такой, какая она есть и совершенно этого не стеснялась.       У Сириуса подобное случалось впервые — любить кого-то настолько сильно. Он всегда думал, будто отношения, затягивающиеся хоть немного дольше, чем на одну ночь — не для него. Но Марлин… Очевидно, она была ведьмой. Её невозможно было не любить.       — И сколько у нас времени на сборы?       Сириус перевёл взгляд с её заспанного лица на часы, висящие на стене напротив, и недовольно пробубнил:       — В три мы должны быть у Поттеров. Так что пара часов, не больше.       — Боже мой, Сириус! — Марлин ловко вывернулась из его объятий, раздосадованно всплеснув руками. — Я же совершенного ничего не успею. А мне ещё нужно принять душ, сделать причёску, придумать, в чём пойти, в конце концов. О Боже! В чём мне идти?! — и она в считанные секунды разбушевавшимся маленьким ураганом унеслась из кухни прочь. Только и мелькнули её светлые волосы в тусклых лучах декабрьского солнца, пробравшихся в их уютную квартирку через мутные стёкла небольших окон с кружевным тюлем.       — Кофе хоть выпей, — бросил он ей вслед.       — Позже, — раздался её приглушённый голос из другой комнаты.       Сириус обречённо вздохнул и налил себе кофе. День обещал быть тяжёлым. ***       Когда время уже неумолимо близилось к трём часам дня, Сириус стоял в прихожей у зеркала, нервно заматываясь в шарф. Закончив с этим, он придирчиво осмотрел своё отражение в зеркале и торопливо позвал застрявшую в ванной Марлин:       — Милая, хватит копаться, иначе Эванс сожрёт нас с потрохами.       — Сейчас-сейчас, только ресницы подкрашу.       В итоге он прождал её ещё несколько показавшихся ему вечностью минут, прежде чем она появилась в коридоре. И Сириус замер с гулко бьющимся в груди сердцем. Его взгляд зацепился за струящийся подол неожиданно простого шёлкового тёмно-синего платья, скользнул вверх — по угловатым изгибам худощавой девичьей фигурки, тонким рукам, спрятанным в пышных тяжёлых рукавах, задержался на виднеющейся в глубоком вырезе бледной коже мерно вздымающейся грудной клетки и, наконец, достиг утончённого лица. Он смотрел на Марлин, словно видел её впервые. А ещё, кажется, влюблялся в неё всё сильнее и сильнее с каждым утекающим в никуда мгновением.       — Ты так смотришь, — её взволнованный голос разбил повисшую в коридоре монолитную тишину вдребезги, и Сириус вскинулся. — Что-то не так?       — Нет, нет, просто ты… — он не знал, что сказать. Все эти дежурные комплименты вроде: «Ты прекрасна!» и «Я глаз от тебя не могу оторвать!» казались слишком неуместными и вульгарными. А, в прочем, это всё равно было чистой правдой.       — Да? — томно протянула она.       — Ты…       — Я? — Марлин приблизилась к нему почти вплотную, и он смог почувствовать на губах её пылкое жаркое дыхание.       Он так и не нашёл подходящих слов, чтобы описать теплящиеся в груди чувства — до дрожи в кончиках пальцев трогательные и прекрасные в своей искренности, потому просто посмотрел в её влажно блестящие глаза, обрамлённые густо накрашенными кукольными ресницами, и потянулся к ней, чтобы поцеловать. Однако в самый последний момент Марлин отвернула голову, и он ткнулся губами в её нежную бледную щёку.       — Что такое?       — Помаду размажешь. А времени поправлять уже нет. Пойдём.       Сириус разочарованно хмыкнул, наблюдая за тем, как Марлин надевает сапоги, и, когда она выпрямилась, помог надеть ей её любимую молочно-белую шубу.       — Ну, не дуйся, принцесса, — проворковала Марлин, взяв его под локоть. — Я ещё обязательно поцелую тебя сегодня. Вот смою помаду и буду целовать тебя, сколько душе угодно.       — Договорились, — шутливо-жеманно согласился Сириус, и они аппарировали прямо из прихожей. ***       Сириус стоял на паперти у дома Поттеров и уже не пойми сколько времени терроризировал дверной звонок. Марлин рядом зябко куталась в шубу, растирая замёрзшие ладони и жалея, что вытащила сегодня перчатки из кармана после того, как они с Сириусом рано утром вернулись из какого-то паба. Снег падал крупными белоснежными хлопьями, оседая в их волосах, а морозный воздух пощипывал разрумянившиеся от холода щёки.       Наконец дверь распахнулась, повеяло теплом и запахом свежих еловых веток, и на пороге появилась Эванс, одетая в блестящее зелёное платье, но всё ещё с несуразными розовыми бигудями на голове.       — О, вы опоздали всего на минуту, это действительно достижение. Особенно для тебя, Сириус, — она порывисто чмокнула в щёку каждого и отошла в сторону, пропуская гостей в дом. — Проходите-проходите, не стойте тут, как истуканы, а то и так уже все ледяной коркой покрылись.       — Если бы кое-кто был немного порасторопнее и открывал дверь не целую вечность… — начал было Сириус, уже раздеваясь в прихожей, однако Марлин поспешила прервать явно назревающую перепалку:       — Лили, милочка моя, у тебя замечательное платье! Где ты его купила? Немедленно признавайся!       Эванс вся расцвела, и её запудренные щёки залились едва различимым румянцем.       — Ох, это всё моя мама! Она урвала его на рождественской распродаже в «Биба» ещё в конце 60-х, но почему-то совсем не носила. А недавно мы с Джеймсом заезжали к родителям в гости, и она отдала его мне.       Сириус закатил глаза, спешно пристроив пальто на вешалке. Он считал подобную чепуху абсолютно бессмысленной, потому что зачем вообще было болтать о каких-то там платьях, да ещё и с таким восхищением, если для обсуждения существовали куда более интересные вещи. Мотоциклы, например, недавний матч по квиддичу с участием Паддлмир Юнайтед или вышедший в конце июля «Highway to Hell», который очень полюбился Сириусу. И только он хотел ускользнуть в гостиную к Сохатому, чтобы поговорить о чём-нибудь из этого, как Лили буквально поймала его в дверях, выдав крайне возмущённое:       — Во имя Мерлина, Блэк, что ты на себя напялил?!       Сириус внимательно оглядел свой внешний вид и уставился на неё, даже отдалённо не имея понятия, что ей опять не нравится.       — Да что не так?       — Что не так? — тон её голоса стал донельзя угрожающим. Точно таким же она сегодня в полдень шантажировала Сириуса через Сохатого концертом Queen. Страшная женщина, надо сказать, была эта Эванс. Не женщина, а просто кошмар. — Разве я не говорила тебе, чтобы ты оделся прилично? А это, чёрт тебя побери, что такое?       — Это футболка из американского тура The Beatles 64-го года, чудовище! — искренне возмутился он.       — Я вижу, Сириус, я же не слепая. Просто скажи мне, зачем ты надел её?       — Это моя гордость, — Сириус просиял, будто бы он был родителем, чей ребёнок только что подошёл к нему и сказал, что сдал ЖАБА по всем предметам на высший балл. — Знаешь, сколько я денег за неё отдал?       — Представляю. И я тебе даже немного завидую, — хоть Эванс и вела себя порой (почти всегда), как самая настоящая заноза в заднице, она любила The Beatles, и за это Сириус прощал ей практически всё. — Но ты не можешь пойти в ней в оперу. Так что ты идёшь переодеваться сейчас же. Попроси у Джеймса рубашку и пиджак.       — Ни за что на свете! Даже не начинай, Эванс!       — Что Джеймс говорил тебе про завтрашний концерт Queen?       Сириус в бессилии посмотрел на Марлин, но та лишь ободряюще улыбнулась ему и пожала плечами.       — Да чтобы я ещё раз связался с тобой! Ты просто тиран, Эванс! — раздражённо выпалил он и скрылся в гостиной. Там, на просторном бежевом диване обнаружился гладко причёсанный Сохатый, который сидел по струнке, сложив руки на коленях, и, казалось, даже шелохнуться боялся, и Лунатик, наоборот, развалившийся рядом с Сохатым в расслабленной позе и уткнувшийся в какую-то маггловскую книгу. «1984» — прочитал Сириус на обложке. — Сохатый, как ты с ней живёшь вообще?       — Не знаю, — пробубнил обычно любящий громко поговорить Джеймс. Хорошо же рыжая заноза его зашугала. — Но я люблю её больше всего на свете.       — Всё с тобой ясно, — вздохнул Сириус, в душе недоумевая, как буйный нрав Сохатого вообще смог кто-то обуздать. Даже Эванс. Это просто не укладывалось у него в голове. — И тебя, я смотрю, тоже приплели, Лунатик. Мой тебе совет, беги отсюда, пока не поздно. И, кстати, где Пит? — обратился он уже к Ремусу.       — Мама Питера на днях подхватила лихорадку. Он не смог её оставить, — не отрываясь от книги, сказал Лунатик, полностью проигнорировав язвительный совет Сириуса о побеге.       — А чего это ты такой спокойный?       — Это всего лишь опера, Бродяга. Не раздувай из мухи слона.       — Не раздувай из мухи слона, — передразнил его Сириус. — Ага, как же. Ты просто заодно с Эванс, зануда.       — Может быть, я и зануда, но зато я не переобжимался с половиной Хогвартса в своё время, — Лунатик пока ещё оставался совершенно невозмутимым. И Сириус, откровенно говоря, просто поражался его выдержке. Особенно в те моменты, когда сам специально бесил его.       — Конечно нет. Ты ведь переобжимался с половиной книг в библиотеке, — ухмыльнулся Сириус. — Пошли, Сохатый, одолжишь мне пару своих шмоток, а Лунатика мы оставим наедине с его новой пассией, — он красноречиво оглядел «1984» в руках Ремуса, а затем ловко увернулся от брошенной в него диванной подушки, (всё-таки Сириус мог довести кого угодно, у него явно был большой талант в этом деле), и утащил Сохатого прочь из гостиной. ***       — Доберёмся в Дырявый котёл, а оттуда пройдёмся пешком. Там недалеко. И, нет, Сириус, мы не пропустим по стаканчику, даже не мечтай об этом. Давайте, поторапливайтесь, у нас не так уж и много времени, — тараторила Лили, подпихивая Сохатого к камину.       Полыхнуло насыщенно-зелёное пламя. Сириус смахнул с плеча летучий порох, поздоровался с Томом — барменом, галантно подал руку вышедшей из камина следом Марлин и решительно повёл её к выходу на улицу. Сегодняшним вечером в Дырявом котле было слишком уж многолюдно даже для Рождества и невыносимо душно. А ещё шумно, очень шумно — гул стоял такой, что разобрать хоть чью-то речь не представлялось возможным.       На Чаринг-Кросс-Роуд ярко сияли рождественские украшения, люди суматошно сновали туда-сюда, а на дороге машины застряли в чудовищного размера пробке.       Снег валил почти стеной, но не лежал сугробами, как за городом, а превращался в отвратительного вида грязное месиво, едва касаясь асфальта. Сириус подумал, что лучше бы им поехать на метро. Пусть и идти было совсем недалеко, погода совершенно не располагала к прогулкам. Да и до начала спектакля оставалось меньше получаса, и они вполне себе могли опоздать. Не сказать, что Сириуса это особо волновало, просто Эванс держалась из последних сил, чтобы не залепить кому-нибудь, кто первый попадётся ей под руку, смачную оплеуху. И он не горел желанием стать этим несчастным кем-нибудь.       Из Дырявого котла вышли остальные и на предложение Сириуса поехать на метро ответили облегчённым согласием — никому не хотелось мёрзнуть зазря. До театра добрались относительно быстро. В вагонах подземки, конечно, пришлось потолкаться, однако возмущалась, как всегда, одна Эванс. И то, скорее в шутку.       Ковент-Гарден был прекрасен в своём роскошном великолепии и вызывал искреннее, неподдельное восхищение. Даже Сириус, несмотря на всколыхнувшиеся глубоко в его подсознании воспоминания из не самого счастливого детства о чём-то таком же помпезном, оказался абсолютно очарован. Но виду, конечно, не подал. Иначе Эванс точно заприметила бы это своим зорким взглядом и подтрунивала бы над Сириусом ещё полжизни, если не больше.       Внутри толпилась куча народу, как, наверное, и в любом, даже самом непримечательном уголке Лондона этим вечером. Их компания пробиралась за Эванс к гардеробу, и Сириус крепко сжимал в своей руке холодную руку Марлин. Та послушно шла следом и вертела по сторонам светловолосой головой, беспорядочно разглядывая всё вокруг, словно ребёнок, оказавшийся первый раз на праздничной ярмарке — совсем ещё маленький и наивный.       — У нас места на балконе, нам нужно ещё найти, где это, — деловито известила их Лили, отдав своё шерстяное пальто с меховым воротником работнице гардероба. — Главное, чтобы никто из вас, дурней, не потерялся. — она окинула многозначительным взглядом Сириуса, который снимал с плеч Марлин шубу, и неловко переминающегося с ноги на ногу Сохатого. Бедняга явно не знал, куда себя деть. — Мы с Марлин и Ремусом искать вас не собираемся. Останетесь тут, и будет вам ночь в опере.       — Нет уж, спасибо, — хмыкнул Сириус, стягивая с себя пальто.       — Давай быстрее, Сириус, копаешься, как бабка. Скоро дадут третий звонок, а мы ещё не в зале. ***       Сириус умирал со скуки. Он сидел в этом ужасно неудобном кресле, устроив руку на подлокотнике и уныло подперев ей голову, уже, наверное, целую вечность не отрывая безучастного взгляда от оркестровой ямы. Сохатый рядом клевал носом, Марлин периодически чуть слышно перешёптывалась о чём-то с Лунатиком, а сам Лунатик нетерпеливо мял в руках свою «1984», умудрившись притащить её даже сюда, и не читал сейчас исключительно потому, что в зале было темно до чёртиков. Одна только Лили с неподдельным интересом наблюдала за тем, как на сцене Виолетта — так звали главную героиню, (Сириус прочитал это в отобранной у Эванс брошюрке с либретто), задорно пела о чём-то на итальянском. О чём конкретно, Сириус точно не знал. Предполагал, что скорее всего о любви — ведь всё, по своему обыкновению, вертелось вокруг любви. Это была старая, как мир, затёртая до дыр, но истина.       Надо сказать, Сириус едва продержался до первого антракта, и стоило только занавесу наконец опуститься, он сразу же подскочил со своего места, поднял Марлин и утащил её на улицу, покурить. Эванс растолкала почти задремавшего Джеймса и предложила Ремусу сходить с ними в фойе размяться. Он отказался и решил направиться в буфет — выпить американо и спокойно почитать.       Буфет находился в стеклянном павильоне, и Ремус подумал, что здесь довольно-таки мило. Даже в очереди долго стоять не пришлось, к его огромной радости. Купив себе кофе и какое-то симпатичное сливочное пирожное за баснословные деньги, он занял один из немногочисленных свободных столиков — стоячий, правда, но это ничего, и раскрыл книгу на странице с закладкой. Ремус успел прочитать всего несколько предложений, прежде чем его самым наглым образом прервали. Чужая мягкая ладонь чувственно скользнула по согнутой в локте руке Ремуса и остановилась на плече. Кто-то довольно настойчиво приобнял его, и от этого кого-то отчётливо пахло табаком.       Ремус лишь закатил глаза и, не отрывая взгляда от маленьких чёрных букв, отчаянно не желающих складываться в предложения, раздражённо выдал:       — Ради Мерлина, Сириус, мы в приличном месте находимся, вообще-то.       — Понятия не имею, кто такой этот твой Сириус, но для тебя я могу стать кем угодно, дорогуша, — проникновенно прошептали ему в ухо.       Ремус вздрогнул от неожиданности и резко повернул голову к незнакомцу.       — Да не пугайся ты так, просто ты стоял здесь совсем один, да ещё и с книжкой этой дурацкой, вот я и подумал, почему бы не подойти. Ты почитать любишь, да? Есть у меня один друг, он тоже почитать знатный любитель. Правда, он иногда бывает таким занудой, но, знаешь, ему простительно. Астрофизик, как никак. А ты, случаем, не астрофизик? — незнакомец оказался мужчиной невероятно приятной наружности, с тёмными волнистыми волосами, в несусветно-ярком бархатном пиджаке, расшитом цветочным орнаментом, атласных штанах клёш и крупных солнечных очках со стразами — явно очень дорогих. Хотя зачем они понадобились ему в театре — оставалось загадкой.       Ремусу вдруг вспомнилась Марлин. Она одевалась весьма похоже — почти что эпатажно, но не теряя при этом чувство стиля.       — К-кто? — только и смог выдавить из себя полностью обескураженный Лунатик.       — Ну, астрофизики. Они на звёзды ещё в телескоп смотрят, исследуют разные космические штуки и что-нибудь в этом роде. Наверное. Я не особо осведомлен в этих их делах. Сам-то я в Илинге учился на кафедре графического иллюстрирования. А ты где? — продолжал трещать незнакомец своим приятным завораживающим голосом. Такой, как он, с вероятностью в сто процентов, мог заговорить кого угодно. А ещё, очевидно, он был навеселе, потому вещал много и обо всём подряд.       — А… Я… — замялся Ремус. Не мог же он на полном серьёзе сказать магглу, что учился в школе волшебников. Тот явно счёл бы его сумасшедшим.       — Какой-то ты неразговорчивый, — к счастью, мужчина не дал ему и слово вставить. — Может, заказать тебе, выпить, а, дорогуша? Я угощаю. Ты любишь шампанское?       — Знаете, э… — Ремус с надеждой заозирался по сторонам, и облегчённо выдохнул, когда заприметил Сириуса и Марлин у входа в буфет. — Простите, но мне, пожалуй, пора, — он аккуратно снял руку незнакомца со своего плеча и поспешил удалиться.       — О, нет, дорогуша, ты разбиваешь мне сердце, — отчаянно донеслось ему вслед, и Ремус прибавил шагу.       Едва Сириус, уже не такой недовольный, переступил вместе с Марлин порог буфета, как на него налетел страшно раскрасневшийся Лунатик и принялся судорожно что-то бубнить.       — Подожди-подожди, Ремус, милочка, — мягко прервала его Марлин. — Отдышись и объясни по-нормальному, что случилось.       — Случилось ужасное…       — Ты потерял девственность?       — Заткнись, Бродяга. Я тут о серьёзных вещах говорю вообще-то.       — Так я тоже, — пожал плечами Сириус, непринуждённо вскинув брови.       — Не слушай его, Рем, продолжай.       — Ко мне, кажется, только что пытались подкатить! — выпалил Лунатик на одном дыхании.       — Что б я сдох! — глаза Сириуса стали размером с блюдце, а на его вскрик оглянулось немало человек, и, только получив подзатыльник от Марлин, он стал вести себя немногим тише. — Быть того не может! Скорее мир перевернётся с ног на голову, чем к тебе кто-то подкатит, Лунатик!       — Как видишь, всё ещё на своих местах, — язвительно бросил Ремус.       — Ты себе, небось, сам всё напридумывал.       — Да нет же, псина ты блохастая, говорю тебе! Вон он, остался за тем столиком… — Ремус потянулся указать рукой на то место, где расстался с незнакомцем, однако там никого уже было.       — Ну-ну, — на лице Сириуса расплылась издевательская улыбочка, и он даже совсем не обиделся на то, что Лунатик назвал его блохастой псиной.       — Да не вру я! — вспыхнул Ремус, рассерженно всплеснув руками. — Ко мне мужчина подошёл, в пиджаке таком кошмарном, назвал дорогушей. За плечо ещё приобнял, начал нести что-то про астрофизиков и Илинг. Потом предложил выпить шампанского.       — Скажи ещё, что это был сам Фредди Меркьюри.       Ремус вдруг стал белым-белым, словно полотно, и непонятливо захлопал глазами.       — Ну и горазд же ты пошутить, Лунатик. Пойду-ка я всё-таки схожу тебе за шампанским. Да и нам с Марлин. Может, встречу этого твоего ухажёра, Ромео, — Сириус лукаво подмигнул Лунатику, но не успел и с места сдвинуться — дали второй звонок. — Ладно, шампанское отменяется. Пойдёмте, иначе Эванс утопит меня в туалете.       И все трое, крайне разочарованные каждый своим, вернулись в зал. ***       В последующее время до конца оперы, надо сказать, не происходило абсолютно ничего интересного. Если не брать в расчёт то, что во время второго антракта Сириус обманом умыкнул у Эванс Сохатого, и они вместе с Марлин сходили покурить, а потом выдули в буфете немало шампанского, (как Сириус и говорил), отчего последний акт смотреть было не столь невыносимо скучно. Марлин даже, на пару с Сохатым, прослезилась, когда Виолетта умерла. Сириусу хоть и тоже было жаль Виолетту, плакать он не собирался.       Вечер закончился хорошо. А особенно хорошо — для Лунатика. Сириус ещё долго потом не мог прийти в себя после этого случая.       Они стояли на улице, отойдя от Ковент-Гардена совсем недалеко, и громко спорили о том, куда пойти праздновать Рождество. Сириус настаивал остаться здесь, в центре, и завалиться в какой-нибудь бар, Лили хотела вернуться всем вместе в Годрикову лощину и посидеть в тихой семейной обстановке, Джеймс поддерживал Сириуса, Ремус — Лили, а Марлин предложила поехать к одним её хорошим знакомым на квартиру. Наверное, спор бы так и продолжался до бесконечности, если бы на проезжей части, прямо рядом с ними не остановился чёрный Stutz Blackhawk. Его тонированное заднее стекло медленно опустилось, и оттуда выглянул тот самый таинственный незнакомец, о котором рассказывал Лунатик.       — Эй, дорогуша, — Все сразу затихли, как один повернувшись к говорящему. — Ты книжку свою забыл, — и протянул Ремусу его «1984».       Сириус выронил из пальцев сигарету.       Незнакомец хихикнул, достал из кармана пиджака пачку Lancaster и положил её поверх книги.       — А это твоему рассеянному и чертовски симпатичному другу.       Сириус забыл, как дышать.       Лунатик же окинул его взглядом человека, выигравшего эту жизнь, и забрал у незнакомца книгу и сигареты.       — И, кстати, дорогуша, — обратился незнакомец к застывшей изваянием Марлин. — Шуба у тебя просто произведение искусства. Я завидую. Как тебя зовут?       — М-марлин…       — Чудесное имя. Счастливого Рождества тебе и твоим друзьям, Марлин! Вы все отлично выглядите, дорогуши! — незнакомец весело помахал им, совершенно обескураженным, и дал водителю знак трогать, закрывая окно.       Чёрный Stutz Blackhawk сорвался с места и уже через мгновение скрылся за поворотом, будто его и не было вовсе.       — Твою мать…       — Согласен.       И Эванс даже не стала ругать Сириуса и Сохатого — просто промолчала, хоть и терпеть не могла, когда кто-то выражался при ней. И это не потому, что она ещё толком не успела прийти в себя, а потому, что сейчас была полностью с ними солидарна.       Пойти в бар решили единогласно. ***       — Как-то так... — закончил Сириус, с грустной усмешкой наблюдая за вытянутыми лицами Гарри и Гермионы.       — И много у тебя таких историй? — непринуждённо поинтересовалась после минутной паузы Гермиона.       — Достаточно, — он потянулся, и взгляд его случайно упал на стоящие на журнальном столике старинные резные часы. — Ого, уже полпятого. Пойду-ка я.       — А куда? — спросил вдруг Гарри.       — Да так, прошвырнёмся с Лунатиком в одно местечко.       Сириус поднялся с дивана и, подмигнув им напоследок, поспешил покинуть библиотеку. ***       — Мой друг — идиот! Как можно было отшить его?       — Ну, знаешь ли, Бродяга, я просто не был такой же сумасшедшей фанаткой, как ты.       — Вот уж точно — идиот!       На Чаринг-Кросс-Роуд ярко сияли рождественские украшения, люди суматошно сновали туда-сюда, а на проезжей части машины застряли в чудовищного размера пробке.       Сегодня вечером в Ковент-Гардене шла «Травиата».