Сцена 1. ОДИН

Сентервилль, шт. Техас, 2045 год¹.

      Когда Дин открыл глаза, то обнаружил, что сидит на стуле и ему в лицо бьет солнце. Прямой свет резанул по зрачкам, как бритва. Пришлось быстренько зажмуриться.       Голова болела ужасно. Виски разламывались, лоб и веки горели огнем, на затылок давило.       «Никогда больше не буду пить то, что притаскивает Итан. Даже пробовать. Никогда больше не поведусь на «спорим?». Только не с ним! Что же было-то? Если еще и Ливви видела… Ой…» — Дину захотелось схватиться за голову, но тут он понял, что не может поднять руки. И вообще их почти не чувствует.       Он пошевелился, попытался встать — почему-то не вышло. Дернулся сильнее; осторожно, отворачиваясь от света, открыл глаза, скосил взгляд. Оказалось, что он в той же майке с городским девизом, в которой пришел на вечеринку к Оливии, сидит в каком-то пустом и обширном помещении напротив распахнутых ворот, солнце падает прямо на него и, судя по лучам, далеко перевалило за полдень, ноги его прикручены к ножкам стула, руки заведены за спину и также связаны, а сам стул… нет, никак не поддается: Дин последовательно попытался подняться вместе с ним, упасть набок, сдвинуться хоть как-то — безуспешно. Наверное, тоже к чему-то накрепко привязан. Зато рот свободен — вопи, насколько сил хватит.       Он попробовал:       — Эй. — Голос был хриплым и незнакомым. — Эй, кто-нибудь! Эй!!!       Поорав минут десять без видимого результата — только надсадил пересохшее горло, Дин расслабился и задумался. Жуткая головная боль, особенно в затылке, думать мешала. Но кое-что он все-таки сообразил. Конечно, позорно до кончика хвоста, но придется. Он снова позвал:       — Ребята. Эй, ребята. Ну выходите! Пошутили, и хватит. Я же знаю, что вы здесь. Давайте, выходите!       Помолчал.       Никто не отреагировал.       «Ну точно, Итан. Со своими Итан-Рассел-терьерами. Всё, ему не жить. Спрятались и подсматривают, орки недоделанные».       Он повторил, погромче: неважно, пусть слышат все, кто там собрался, лишь бы его развязали. «Потом сочтусь».       Потом повторил, уже не так уверенно.       И еще раз повторил.       По-прежнему ничего.       Дин сосредоточился и прислушался, как учил отец, покрутил головой, ловя звуки со всех сторон.       Или они спрятались где-то очень далеко и смотрят на его брыканья через видеоточки, или совсем ушли и бросили его одного. Он не услышал ничего, что намекало бы на присутствие людей: ни сопения, ни хихиканья, ни шороха, ни шелеста одежды. Никого живого поблизости.       Его действительно бросили. И никто, кроме кодлы вонючки Итана, не знает, что он здесь… намертво привязан к дурацкому стулу.       Зверски хотелось пить. И одновременно — отлить.       А надо было думать, как выпутываться и выбираться. Думать больной головой было тяжело. Тянуло закрыть глаза и растечься на стуле. Он представил себе, как размякает, превращается в жидкость и протекает сквозь липкие ленты, прикрутившие его к месту. Ну ладно, пусть не целиком, пусть что-нибудь останется на липучках, главное выбраться. Главное, чтобы отец не узнал, каким беспомощным щенком оказался Дин. Он, конечно, ничего не скажет, только нахмурится и углубятся морщины на высоком лбу, но Дин снова почувствует: это он виноват, что отец стареет, что редко улыбается… потому что его почти взрослому сыну нечем его радовать.       Следующие, наверное, четверть часа или больше Дин косплеил гусеницу в тот ответственный момент, когда она превращается в бабочку, вылезая из кокона.       Орать он прекратил — из гордости, прежде всего, хотя горло уже саднило так, что он решил потом попросить у мамы горячего молока с медом, от которого старательно уворачивался лет с шести.       Кокон, свитый из упаковочной ленты и чего-то жесткого и прочного на руках за спиной, почти не поддавался. Можно сказать, почти совсем. Совсем честно, Дин сумел немного растянуть путы только на левой лодыжке. Но освободить ногу так и не получилось.       Если бы ему когда-нибудь сказали, что можно устать и взмокнуть, как мышь, не на тренажерах или в виртзале, а сидя на обычном стуле, Дин бы рассмеялся. А теперь он придумал и убедил себя, что липкая лента обязательно отклеится от промокшей ткани, так что чем сильнее он будет елозить и потеть, тем скорее выберется. И он продолжал.       В двадцать пятый раз выворачивая плечо, чтобы вытянуть руку из-под скотча, он краем глаза уловил движение над собой. В открытые ворота бесшумно залетел крошечный дрон, сверкнул просветленной оптикой и вылетел обратно.       Дин просто физически ощутил облегчение: он не один, его сейчас найдут. Он прекратил дергаться и закричал:       — Эй, кто-нибудь! Я здесь! Помогите! Сюда!       Не отрываясь, он смотрел в распахнутые ворота. И все-таки чуть не прозевал едва мелькнувшую в проеме фигуру: кто-то заглянул внутрь и сразу же отпрянул. Кто-то такой рослый и широкоплечий, что Дин моментально узнал и, радостно выдохнув, завопил во все сорванное горло:       — Папа!!! Заходи! Здесь никого нет!       Сэм вошел — настороженный, в форме и бронике, держа наготове пистолет, профессиональным взглядом окинул место действия.       — Дин! Ты в порядке?       — Да! Только развяжи меня.       Отец промедлил долю секунды, подозрительно всматриваясь в полутьму.