Часть 1

На закате, залитые алым солнечным светом, Селезнев и Гранин сидели вдвоём на складных стульях, а вокруг них расстилалась Саванна. Саванна хрюкала, рычала, мычала, скреблась когтями, протяжно выла и неприятно пахла, однако Селезнев находил её привлекательной. В своих просторах она была так величественна и красива, что её действительно можно было принять за африканскую. Ситуацию омрачало лишь то обстоятельство, что через триста метров от стула Селезнева Саванна обрывалась забором и железнодорожной полосой, за которой лежал древний город Саратов. Вечером тут, помимо Селезнева и Гранина, оставались только Борис Борисович, Николай Николаевич и ржавый замок на дверях вольера. Если бы наша история была классической пьесой, то ржавый замок играл бы в ней роль комического персонажа — того самого итальянского старца, который вот-вот скоро умрёт, но перед тем хочет отпустить свои последние искрометные шутки. Он громко скрипел всякий раз, когда из древнего города Саратова дул ветер, или когда на дверь вольера с обратной стороны наваливался Борис Борисович. По-видимому, он считал это смешным. К моменту, когда началась наша история, Борис Борисович лежал в углу клетки. Его золотая грива блестела и переливалась в лучах предзакатного солнца, а члены были раскинуты в совершенном африканском спокойствии; в соседнем вольере был его земляк, Николай Николаевич: своими грустными глазами, лежащими по обе стороны от серого рога, он глядел то на ржавый замок, то на Бориса Борисовича, то на Селезнева с Граниным. Начал, как всегда, Селезнёв. Он оторвался от томика Канта и сказал, обращаясь к Гранину:  — Послушай, Гранин, а чего тебе больше всего в жизни надо? Гранин, не прекращая читать сборник рассказов Чехова, бросил:  — Хорошо отдохнуть. Селезнёв почувствовал в его словах пошлость и не преминул об этом сказать:  — Я чувствую в твоих словах пошлость, Гранин, — после этого он смерил коллегу сердитым взглядом, но, не дождавшись ответа, продолжал: — ты, образованный человек, хочешь сказать, что тебе в этой жизни нужен только отдых? И больше ничего? И как ты после этого можешь называться мне другом? Предчувствуя грядущую бурю, Гранин отложил в сторону сборник Чехова и тоже посмотрел на Селезнёва, но, не имея привычки подолгу глядеть на некрасивых людей, вскоре перевел взгляд на Бориса Борисовича. Тот примостился у ворот вольера и подслушивал их разговор со всем вниманием и чуткостью, на которые хватало его африканской души.  — Я образованный человек, — сказал Гранин, — и поэтому я хочу отдохнуть.  — Неправильно ты хочешь, — отрезал Селезнёв, — у Канта не так написано. У Канта написано, что человеку нужно тянуться единственно к просвещению и познанию, к отчуждению от своего первоначального я. Селезнёв читал Канта уже после Ницше и невольно смешивал их; поэтому в его душе любовь ко всему животному и дикому, сдобренная любознательностью и трудолюбием, уживалась вместе с невероятным умением читать нотации при любом удобном случае. Селезнев умел сказать человеку, что тот неправ, даже если тот молчал.  — Хороший философ был Кант, — признался Гранин, — читал его в университете. Интересно.  — Ничего ты не понял у Канта, раз хочешь только отдыхать. Вот скажи мне, милейший: чем ты будешь заниматься, когда смена кончится? Опять пойдёшь домой читать свою ерунду?  — Пойду читать свою ерунду, — грустно сказал Гранин и прижал к сердцу томик Чехова.  — И не попросишь дополнительного ночного часа, чтобы товарищей от работы освободить? — Селезнев закипал. — Даже ради премии?  — Мне деньги незачем, — сказал Гранин, — а товарищам, наверное, важнее работать, раз они за работу ночью взялись. Мне бы только отдохнуть… Селезнёв перебил его:  — Замолчи, Гранин, всё с тобой ясно: ты не хочешь тянуться к просвещению и совершенствовать самого себя. Тебе бы только в бирюльки играть. Ты, должно быть, и политических газет не выписываешь?  — Не выписываю, — сказал Гранин, — утомляет меня.  — Интеллигент! — иронически воскликнул Селезнёв, — ничего не хотим, ничего не знаем, никому не повредим: будем читать свою ерунду. Так, Гранин? Будем читать бесполезные книжки?  — Да, — сказал Гранин, — читать бесполезные книжки. И отдыхать. По мере того, как Селезнёв становился всё краснее и злее, всё мрачнее становился и Гранин. Он вспомнил, как в детстве школьная учительница хватала его за руку и подолгу отчитывала. Его голова грустно опустилась, и он ждал момента, когда Селезнёв утихнет, чтобы снова читать Чехова: он остановился на том месте, где Самойленко и Фон Корен обсуждали Лаевского, и теперь никак не мог понять, что же у них там произошло. За яростным спором не было слышно, как шумно скрипит замок и как за всем этим с интересом наблюдает Борис Борисович.  — Как же ты на зоолога учиться мог, Гранин, — сказал Селезнев, — если во мне, простом бухгалтере, больше трудолюбия? Тебе же столько всего нужно было про зверушек знать, когда ты в Анголе работал. Ты ведь там работал при Союзе?  — В Анголе, — подтвердил Гранин, — хорошее было время. Львов смотрели.  — И сколько тебе там платили? Гранин назвал сумму и снова грустно повторил: «хорошее было время… львов смотрели…»  — И много толку от того, что вы там львов смотрели, если тебя уволили? — Селезнев негодовал, — Ты же ничего теперь не делаешь!  — Меня не уволили, — возразил Гранин, — я сам ушел…  — Почему?.. — выдохнул Селезнёв, уже совсем сбитый с толку, — почему ушел?  — Скучно стало… захотел отдохнуть… От ужаса и злости Селезнев стал грызть ноготь на большом пальце. За этим занятием он не мог видеть, с каким любопытством его разглядывает Борис Борисович, который сидел в вольере прямо перед ним, облизывая большие когтистые лапы. Селезнев также не мог видеть, как ещё за минуту до этого Николай Николаевич поспешил удалиться в теневую часть своего жилища, чтобы снаружи его не было видно. Под напором ветра ржавый замок скрипел яростно, но никто, кроме Николая Николаевича и Бориса Борисовича, этого не замечал.  — Меня в том году уволили из бухгалтерии — сказал Селезнёв, садясь на стул после короткого молчания, — вот так запросто уволили. И просили больше не искать работы бухгалтером. Чтоб их!  — Почему уволили? — Спросил Гранин без интереса. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, что его коллегу уже отпустило, и теперь думал: как бы ему уйти раньше, чем закончится смена?  — Уволили потому, что я цифры напутал. Я тогда долго страдал. От меня жена ушла. Потом услышал по телевизору про Фридриха Ницше и стал его читать; потом за Канта взялся. Никогда раньше книжек не читал, а тут как затянуло: подумал, что найду решение своему горю. Стану сверхчеловеком, — Селезнёв, уже спокойный, поднял глаза на Гранина и спросил: — а тебе почему захотелось зоологом?  — Интересно про зверушек, — просто ответил Гранин, — потом надоело. Про львов было интересно. Всё про львов знал: чем питаются, когда спят, когда выходят на охоту. Охотятся, кстати, по вечерам. Да, интересно было про зверушек…  — Понятно, — выдохнул Селезнёв. Он хотел сказать, что ему тоже было интересно про цифры, но понял, похоже, что будет выглядеть глупо. В эту минуту он заметил, что Гранин уже почти не слушает его, а только внимательно смотрит в свою дурацкую книжку, и его снова взяла злоба.  — Послушай, Гранин, — сказал он грозно, — а ты зачем вообще пошел в зоопарк работать? Мне вот больше деваться некуда, кроме как сюда или на погрузку — со мной всё ясно. А ты тут что делаешь? Мог бы зоологом.  — Про зверушек интересно, — сказал Гранин, — но зоологом надоело. Отдохнуть хочу. Селезнёв снова почувствовал, как у него внутри что-то закипает. Он покраснел до кончика носа и стал весь как банка томатного сока.  — Про зверушек интересно! — передразнил он, — дурак ты, Гранин! Дурак и негодяй!  — Зачем ты так, — печально сказал Гранин, который не привык оскорблять в ответ, — я всего лишь правду говорю…  — Заткнись! — крикнул Селезнёв, — заткнёшься ты уже?! Бесишь меня!  — Ты же сам спрашиваешь… Селёзнев кричал, пристально глядя на Гранина, и не мог видеть, как в наступившей темноте аппетитно сверкнули глаза Бориса Борисовича. Зато это хорошо видел Гранин. Он вспомнил, как шумно скрипел ржавый замок, и ему всё стало ясно.  — Ничего в жизни не хочет! — верещал Селезнёв, — только в бирюльки играть! Интеллигент! Вот сегодня смена кончится: и чем ты тогда займешься?  — Домой пойду, — прошептал Гранин, — отдыхать.  — Отдыхать! — крикнул Селёзнев, — а работать ни одна мразь не хочет! В этот момент он увидел, как Гранин поднимается, складывает стул, бросает на плечо потрепанный коричневый пиджак и кладёт за пазуху карманный томик Чехова. Он щедро откланялся, сказал: «доброй ночи, Селезнёв» — и пошел в сторону железной дороги.  — Смена ещё не кончилась! — кричал Селезнёв ему вслед, — тебя уволят, Гранин! И не возьмут больше никуда! Будешь погрузчиком на овощебазе! Будешь фуры разгружать! С апельсинами! Отчаянно крича и размахивая руками, Селезнёв глядел в сторону железной дороги, туда, где постепенно уменьшалась худощавая фигура Гранина. За время ссоры он успел разбудить всю Саванну, и теперь она хрюкала, рычала, мычала, скреблась когтями, протяжно выла и неприятно пахла. Наконец Гранин исчез где-то за железнодорожной насыпью, и в куче других звуков Селезнёв крикнул ему  — Посмотрим, как ты отдохнёшь, когда начальство узнает! А потом в круговороте африканской музыки, издаваемой жирафами, зебрами, мартышками, носорогами и розовыми фламинго, появился ещё один звук — маленький, смешливый, почти незаметный. Это в последний раз пошутил ржавый замок.