Легче

      Трандуилу стоило бы быть отцом чуть лучшим, королем чуть более мягким и, быть может, влюбленным чуть менее безумно. Ему, наверное, стоило бы капельку внимательнее относиться и к сыну, и немного чаще вспоминать, что жизнь — короной на голове и троном в главном зале дворца не ограничивается и вовсе. Ровно, как и сырой мглой усыпальниц.       И он, быть может, и жалел бы о всех совершенных ошибках, не будь глаза Леголаса, стоящего в паре дюймов напротив, так болезненно голубы той самой синевой, что он столь отчаянно пытался позабыть.       Трандуил, пожалуй, говорит чуть больше, чем должен был бы, делает куда меньше, чем обязан и совершенно неправильно. Ему, пожалуй, не стоило бы кричать, не стоило бы и с Леголасом говорить вовсе, заранее зная, чем все это обернется. Предсказуемый, но оттого не менее тошнотворно отвратительный финал.       Он, кажется кричит что-то вроде «ненавижу», в сердцах размахиваясь и занося руку для удара, которого, разумеется не последует. Но боль в невыносимо ярких сыновних глазах приносит ненормальное, тягучее удовлетворение, и Трандуилу на миг кажется, что ударить, может и стоило бы — лишь для того, чтобы к боли добавился и серый, жгучий страх.       Так было бы проще, легче — хотя бы только потому, что в ее глазах таких чувств не было никогда. Чем меньше Леголас был на нее похож, тем спокойнее было и ему.       То, быть может, было неправильно, ужасно и попросту нездорово, но Трандуил, к нарочитому лживому недовольству своему, остановиться не мог. Он боли больше испытывать не хотел. Леголас же, казалось, одним своим существованием наносил ему раны большие, чем способен был бы любой меч.       Но голос на периферии сознания кричит, звоном отдаваясь в ушах, что так более продолжаться не может и, Трандуил, повинуясь минутному прояснению, сменяет крики на молчание, а искренность — на холодное равнодушие. Так будет лучше для Леголаса — он знает, а потому, на мгновение окунувшись в ледяную пучину воспоминаний, пытается наконец сдержать данное когда-то обещание позаботиться о ее дитя.       Но Леголас, оправдывая звание странного ребенка, а затем и чудно́го юноши, подобной перемены в упор не принимает, изо всех сил пытаясь разбить каменную стену отцовской холодности, в необъяснимом желании вызвать любые эмоции, пусть даже и с детства привычную огненную ярость, обратить на себя внимание хоть как-то.       Он, кажется, творит несусветные глупости, в полной мере проявляя фамильный отвратительный характер и становясь чуть более похожим на Орофера, нежели на нее, заставляя тем самым отца лишь невольно горько ухмыльнуться. Мальчишка кричит, сбегает из родного дворца пускаясь в странствия, подвергает свою жизнь всевозможным опасностям и рискам, абсолютно неоправданным, нарушает всевозможные правила... Делает все, ради того, чтобы выбить из отца хоть какое-то подобие эмоций, чувств.       И вот уже черед Леголаса кричать «ненавижу», швырять безумно дорогие вазы в стены, шипеть слова, знать которые наследнику престола и вовсе не положено. Руки на короля он не поднимает, быть может не смея, но зато меч к горлу подставить — запросто. Но Трандуил снова лишь криво усмехается, в молчании глядя в яростно пылающие глаза напротив все такого же ужасающе яркого синего оттенка с едва заметным серебряным налетом в самой глубине.       Годы холодности не перечеркнуть в один миг, особенно когда возведший стены и сам того не желает. А Трандуил — не хотел, какие бы чувства не жглись, метаясь в безумии, в потемках фэа, надежно запертые.       А после Леголас ненароком находит лестницу и двери, видеть которые и не должен бы никогда. Букет роз, крови алее, на мраморной плите разом отвечает на все вопросы. Трандуил хотел бы злиться, вновь кричать, но отчего-то не получается — слишком уж велика навалившаяся вдруг на плечи усталость.       А глаза, эти невозможно синие, болезненно пронзительные и до ужаса родные глаза, с лица сына, впервые глядят так, как раньше, когда все еще было хорошо. Так, как всегда глядела лишь она одна во всем мире.