Часть 39. Сочувствие

      «Вторая Зоя Михайловна», как еще давным-давно окрестила Люду Эльвира Марковна, лежала с горячкой. Придя к дочери, чтобы в очередной раз ее проведать, женщина с некоторой грустью отметила, что Люда является воплощением и ее умершей дочери, и умершего сына одновременно. И, в некотором смысле, и копией Зои тоже.       От Люды был возраст и внешность. От Владимира странные и в некотором смысле навязчивые мысли на тему неправильности общественного устройства. От Зои — реакция на наказания. Однако тот же Владимир никогда не упрекал ее и ни за что в жизни бы не сказал, что она вышла замуж за богатого господина и забыла свое прошлое, плюнув на народ.       «Владимир изначально воспитывался в дворянском стиле, вот и понимал, что нужно держать дистанцию, — подумала Эльвира Марковна. — Хотя он бы даже и вряд ли посчитал так…»       — Бессовестная девица, — Эльвира Марковна принесла Люде порошок от жара. — Тебя даже наказать нормально нельзя — лечи потом!       — Мама, — всплакнула Люда. — Но ведь ты вправду забыла, как мы жили раньше.       — Твоя мать умерла, — в очередной раз сказала Эльвира Марковна. — Я тебя просто забрала домой и назвала дочерью.       — Это было во сне, в бреду, — произнесла Люда. — Ты моя мама. Ты потерялась, вышла замуж, потом меня все-таки нашла…       Эльвира Марковна чуть растерялась. Подумав, сказала:       — Люда, оскорблять других нельзя. Так только сволочи бессовестные делают. А ты не сволочь. Будешь оскорблять других — буду наказывать.       Люда промолчала.       Перед сном Даша, вдруг вспомнив о Люде, сказала Оле:       — Хозяйка ее сегодня весь день за стол не пускала. И вчера тоже. Может, отнесем что-нибудь пошамать, жалко же, даже если и сама виновата.       — Да она, небось, ее просто за стол не пускала, а кормила где-нибудь в другом месте, — ответила Оля. — Даже в приюте хлеба давали.       — Хлеба… — задумалась Даша. — А хочется же не только хлеба…       Однако, допуская вариант, в котором Люду кормили на кухне или в комнате, девочка решила все же проверить и эту версию.       — Тебя хозяйка кормила сегодня? — спросила Даша, зайдя в комнату Люды.       — Я болею, — ответила Люда. — Я не хочу.       Пока Даша думала, что ответить, Люда добавила:       — Да я даже встать не могу…       Даша, вспоминая свои побеги из приюта и то, как после возвращения действительно не могла встать с неделю, расплакалась.       — Хочешь яблочко или сахара? — спросила Даша.       — Нет, — вздохнула Люда. — Мне мама предлагала принести поесть, когда порошок от горячки приносила…       Даша взяла Люду за руку, почувствовала, что она горячая, после чего разрыдалась в голос. Недолго думая, вышла, пошла к Эльвире Марковне.       — Она оскорбила хозяйку и мужа хозяйки, — напомнила Даше Оля. — Давно не били? Хочешь снова?       — У нее горячка, — сказала Даша. — От горячки помереть можно. Мать никогда до горячки не била! Ты подумай, как ей сейчас плохо — хуже, чем матери бы не вовремя под руку попалась! У нее горячка и она встать не может!       — Значит, в другой раз оскорблять хозяйку не будет, — ответила Оля.       — Мадам! — воскликнула Даша, придя к Эльвире Марковне. — Мама!       Женщина повернулась к Даше.       — Зачем вы избили до смерти Люду? — в слезах спросила Даша. — Да, она виновата, она оскорбила вас и вашего мужа, но она же теперь встать не может и с горячкой лежит! Меня мать в приюте била так, что я потом встать не могла, но не до горячки же!       — Значит, виновата была, — ответила Эльвира Марковна, стараясь держаться как можно спокойнее. — Может, и из нее человек получится. Из тебя же получилось пока что подобие человека из отбросов?       — Она же помереть может! — продолжила Даша. — Как Олька могла помереть после суда. Или одной швалью больше — одной швалью меньше — нет никакой разницы?       — Она была виновата, — повторила Эльвира Марковна. — Иди к себе, будешь повторять одно и то же — выдеру.       — Она же дочь вам, не такая шваль, как мы с Олькой, — сказала Даша, уходя.       — Может, потому и отодрала до смерти, раз дочь, — ответила Оля, уводя Дашу подальше. — Я тут в гимназии слышала, что с детей хотят больше, чем со швали. И надежд на них кладут больше. Одна девка жаловалась, что ее за тройки ругают и за двойки наказывают, я удивилась, а она примерно так и сказала. Ну что, в глаз получила.       Константин Алексеевич, находящийся в соседней комнате, пришел сразу же после ухода Даши.       — Эльвира, вот как понимать слова Даши? — спросил он.       — Константин, — вздохнула Эльвира Марковна. — Девочки жили в другой реальности. Для них «лежит с горячкой и встать не может» — это не побои, это истязательство. Они о другом подумали. А Люда по своей душевной натуре как Зоя Михайловна, два раза ударишь — и на тебе, горячка, и на тебе, встать не может, лежит вся в слезах. Да что я там говорю, хуже Зои Михайловны. Зоя Михайловна находила в себе душевные силы дойти до гимназии, пожаловаться на жизнь и уйти ко мне домой отлежаться.       Слова супруги и ее рассказ о произошедшем все равно не убедили Константина Алексеевича.       — Эльвира, — произнес он. — Я ни за что в жизни не поверю, что с девочкой нельзя было поступить как-то иначе. Поговорить, например.       — Так поговори, — ответила Эльвира Марковна. — Поговори. Поймет тебя — буду только рада!       Константин Алексеевич ушел. Вернулся минут через двадцать, несколько возбужденный.       — И все равно, Эльвира, нельзя ни на кого поднимать руку, — произнес он.       — Как успехи? — спросила Эльвира Марковна.       — На любые мои слова отвечала «нужно все деньги отдавать тем, кому они нужны», — сказал Константин Алексеевич. — И как я ни пытался говорить, что нужно менять законодательство, чтобы люди не работали с утра до ночи, что нужно заставлять платить соответствующие труду деньги — все без толку. Повторяет одно и то же.       — Я воспитала трех детей, Зою Михайловну, — начала женщина. — Не сразу, но нашла общий язык с Татьяной. Не сразу, но из двух подзаборниц, ожидающих возраста, чтобы пойти в бордель, сделала двух более-менее приличных девиц, которые планируют устроиться в будущем в контору. Да что там говорить — одна из них, по-видимому, уже научилась такому чувству, как сострадание. Поэтому и с Людой как-нибудь пойму, что делать. Тем более, что врач утверждает, что она психически здорова. Значит, не идеофреничка, как покойный Владимир в последние недели жизни. Значит, ее тоже со временем получится воспитать.       — Эльвира, и все же, будь мягче, — произнес Константин Алексеевич. — Это тоже ребенок. К которому ты чувствуешь родительской любви больше, чем к тем двум девочкам.       — Посмотрим, — махнула рукой Эльвира Марковна.