Часть 1

      Темень, холод, дождь и слякоть — Прекрасное время дня для прогулки по кладбищу, чтобы навестить кое-кого.       Этот кое-кто успешно подпирает плечом голое дерево, и неприязненно фыркает, выдыхая клубок холодного пара. Под ногами гниют опавшие листья — осень. На кривой ветке умостился ворон, хищным взглядом обводя свои владения в поисках лёгкой наживы.       Умиротворение этого места не смеет нарушить даже ропот местной живности, да даже если всеми забытые мертвецы покинут свои могилы — миру ничего не станет, а время продолжит свой ход. Ему вообще плевать на мир.       Ему всё равно.       Громогласное «Кар!», будто наждачкой по бумаге, разрезает тишину. По спине наблюдателя пробегают мурашки, пронизывающий ветер заставляет поёжится, холодок гуляет по коже, а в попытке укутаться в куртку — согреться не получается.       В корнях этого дерева находится надгробная плита, надписи на которой безнадёжно стёрты. Тоже время виновато.       А есть ли оно вообще?       Напротив, чуть дальше, спустя ряды хаотично торчащих штыков, крестов, каменных плит и статуй, изображавших собой сотни ориентиров по принципу «кто-где-когда» был закопан, стоит одинокое надгробие. Плита с безызвестными инициалами: Джейсон Питер Тодд.       Ни даты, ни фотографии, ни памятной надписи, ни цветов — ничего.       Могилка неухоженная, будто всеми забытая много-много лет назад. Хотя, это не так уж и далеко от правды. С его возвращения, по крайней мере воплощения в реальность самого страшного кошмара одного человека на потеху другого, действительно прошло больше пяти лет. Да и всеобщая, застывшая во времени, разруха старого готэмского кладбища лишь усугубляла это положение. Мёртвым всё равно, у отживших своё тел больше ничего не болит, даже душа и то истлела вместе с костями.       Здесь должно быть другое имя. По крайней мере должно быть написано по другому. Но этого никогда не случиться. Этот человек умер, исчез и всё вместе с ним, что когда-либо было с ним связано погребено под трёхметровым слоем глины и песка.       И всё-таки чего-то не хватает.       На плиту ложится одуванчик — символ вечной любви и верности. Чей смысл по всей видимости тот же, как и в старинном арабском трактате по флористике, который был найден в закромах у Талии, от чего хочется плеваться ядом. Слишком уж будоражат кровь отголоски внезапного чувства… удовлетворённости? Цветок завянет и затеряется средь некогда таких же высохших и истлевших.       Время… Оно беспощадно.       — Даже подойти не хочешь?       — А должен?        Не совсем то, что хочется сказать, но и так сойдёт. Слишком давит ощущение себя марионеткой, в руках какой-то пигалицы, возомнившей себя центром вселенной. В идеале только его, а не всеобщей, где есть место каждому.       Его маленькая вселенная… «Тфу, романтика!» — в голове всплывает кривляющийся образ Дикона, и собственный внутренний голос вызывает в реальность, где этой самой романтике просто на просто нет места, а на общем фоне заброшенное кладбище, и его, его действующая подружка, с небывалой нежностью что-то мило щебечет памятнику. Плите. Его. Надгробной.       Вроде больно, но довольно. Что довольно, то приятно. Мазохистское удовольствие какое-то.       Ма-ра-зм в чистом виде.       И чем дольше, тем глубже тот въедается вместе с кислородом. Кладбищенским. Пропитанным вонью этого города. Мило. И… Жутко?       В его же априори она не такая уж огромная, рассчитанная на несколько избранных персон (Вселенная то есть).       Девушка растянула губы в нежной улыбке, а в глазах плясали черти. Что именно она задумала, Джейсон предпочитал не знать. В прошлый раз ему пришлось доставать юную ведьму из петли. С ней бы ничего не сталось, а вот на один седой волос у него прибавилось. Ненормальная. Другие бы уже давно свалили, любым возможным способом, но драпанули бы что только пятки бы сверкали. Но не эта. Она сразу же в петлю, с улыбочкой, с музыкой, всё как полагается, комментируя всё это безобразие елейным голосом, да ещё сладенько так, что в раз всё почернело.       Чертовка — звучит более гуманно, чем те колкие эпитеты, тающие на остром языке, которые так и хотят сорваться в открытое плавание повседневной рутины. Но нет…       И шутки у неё не смешные, даже, если она поспорила с Константином на повешение. Он всё равно не простил. Ещё бы, со смертью не играют. Да и время, и место для свидания было откровенно не очень подобраны: совсем ни кстати.       Не знает — ему же лучше.       Меньше знаешь — крепче спишь. Он и так согласился сюда прийти, не по собственной воле. Опять она виновата. И как ещё. Лучше не знать. Но оно стоило того. Затащила сюда, буквально, силой. Туда, куда бы он предпочёл никогда не возвращаться. Знала бы что ему стоило прийти сюда — не улыбалась бы так.       Лицемерка. Больная на голову. И вообще.       Они все лицемеры.       И он не исключение.       Хотелось высказать всё, что он сейчас думает, но с губ сорвалось лишь одно, дерущее глотку:       — Зачем?       — Чтобы похоронить, отпустить, просить и забыть, — две косички и джинсовый комбинезончик. Святая простота. Так и хочется удушить, на месте. — Разве ты не этого хочешь?       — Больше жизни хочу.       — А меня значит не хочешь?       Выпороть…       — И тебя, но не сейчас.       Кривая улыбка расцвела на девичьем личике. Как же ей надоело улыбаться за двоих. Лгать за всех, жить за себя и за тех, кто позади. Несмотря на то, что лжи и без неё достаточно, притом, что жить тоже есть кому. Людей, и не только, за последние столетия стало только больше, а подыхать никто не хотел. Но не все живут ради любви. И не всякая ложь настолько искренна, что бы быть самой честной ложью во имя правды.       Или во имя себя любимого?       Хм.       Извечный вопрос: «почему и как.» Но кому есть дело? Только себе и ещё раз тысячу раз себе, и больше никому.       Жизнь слишком коротка, чтобы разменивать её на что бы то ни было.       Жизнь слишком длинна чтобы иметь ценность, но как правило именно она бесценна.       Истина устами младенца.       Она вдыхает промозглый воздух, он пропах озоном и смешанной с дорожной пылью влажной грязью.       «Петрикор» по-научному, но не в этом суть.       Ноябрь месяц — холодно и зябко. Самое то, для прогулки по кладбищу. Старая заброшенная церковь возвышается на холме, так же усеянного частоколом могильника, серой и блёклой, на фоне дьявольских огней нового Готэма, тенью себя прежней — не живой, мёртвой, как и жители подземного общежития.       Как мило, как мрачно, серо и печально. Сарказм так и прёт. Была бы её воля, она бы сровняла это место с землёй, несмотря на свою любовь к руинам, и станцевала бы буквально на костях, оскверняя их. Хотя они и так ходят по ним.       Но, не суть.       Готэм в её понимании будто отпечаток романа Бронте «Джейн Эйр».       Грязный и осквернённый, по крайней мере кислая мина на детском личике не спадала что здесь, что в Лос-Анджелесе. Чьи жители пали жертвами стокгольмского синдрома, травившего, и без него мрачную атмосферу города, тяжёлым удушливым смогом, въевшегося в основания их душ, корёжа и обрастая склизкими полипами.       Девушка сжимает челюсти, смотря на сгущающийся туман, улавливает лёгкий, практически неуловимый запах ладана. Здесь уже двадцать лет, как некому и некого хоронить, и служб не ведётся и того дольше, а то, что здесь был похоронен их общий «знакомый», чистая случайность под названием Уэйн.       Это так, на заметку.       Теперь она смотрит на него, пожирая взглядом широкую спину, оттуда, где недавно стоял он. Взгляд ворона устремлён туда же, где недавно стояла она, к пустой могиле. Спутница не касается спиной дерева, и не нужно, это слишком нервирует, так же как и ползущий туман именно из того места, которое та век бы предпочла не видеть. Ворон поддался немому уговору и тут же смолк, копошась в своих перьях, даже не издав пророческого предзнаменования.       Страх наступал на пятки. Сейчас самое время свалить отсюда куда-нибудь подальше, а то и вовсе куда-нибудь в какое-то захолустье, но рано. Ещё рано.       Нужно только дождаться момента. ***       «Джейсон Питер Тодд» — гласила табличка, говоря о том, что здесь прибывает какой-то человек, уснув вечным сном, судя по имени мужчина. Ни даты рождения, ни возраста. Никаких чисел. Будто решили забыть, стерев тем самым всё, что было — ключевое слово «было» — перечеркнув всё. Или как будто не знали, но они знали, или предпочли всё же забыть.       Было больно.       Особенно от этого. Вот он, он — Джейсон, просто Джейсон, ваш! Да только снова ничей, просто свой собственный. Тень себя прежнего. Потому что числится мёртвым по всем базам. Не осталось тех, кто помнит, а если помнят, то не такого. Другого. В их понимании, в их памяти сохранился другой Тодд, даже не Уэйн, хотя по документам числился именно им, светлый мальчишка, хамоватый и местами шибанутый, но всецело бывший за добро и справедливость.       Такой каким его хотели видеть.       Ну, и где эта ваша справедливость?       Там, где у него нет ничего, просто ничего, даже больше чем ничего — пустота, где его будущее безнадёжно стёрто и рассыпалось и пало в небытие, развеянным по ветру прахом. Там, где у него нет ничего, кроме страха, что отнимут ещё и это «ничего». Это называется справедливостью? Сейчас такой же бесприютный и неприкаянный, как и до, много-много лет назад, как тогда, когда пытался свинтить колёса с бэтмобиля. В результате его определили в приют, с лёгкой руки будущего родителя, но и там оказалось не лучше, что он каждую ночь жалел о том, что вообще подошёл к тому злосчастному авто, больше не радовался той встречи с героем, что по сути и не спас. Так, пустил пыль в глаза, показав иллюзию спасения. Он мечтал сбежать, вернуться в ту прожжённую перегаром квартиру, даже прижаться к снова шныряющейся по углам матери, которую выворачивало от ломки каждый раз, когда отец не вкалывал новую порцию дозы. А потом снова пришёл Бэтмен, спас и от туда. Подарив семью, где отцом, которого так не хватало, стал он, дедушкой — добрый дворецкий Альфред, что стал самым лучшим и первым другом, старшего брата, чьей заменой стал, и который-то не особо горел желанием быть этим самым братом и общаться. А потом и этого не стало. Он умер, лишившись всего, а по сути понял, что у него ничего не было.       Никогда.       В результате, Джокер не такой уж и злодей. Он показал всю его никчёмность. Что Бэтмен не придёт и не спасёт, когда так надо. Научил ненавидеть также сильно, как от боли замирало сердце, как хрустели рёбра, как крошился позвоночник, где за место таблетки анальгина был ледяной метал окроплённого его собственной кровью лома. А после взрыв и темнота.       Благодаря ему он вырос.       Вспомнил как ненавидеть, вспомнил, как не смел мечтать о большем, как кроме о выживании и думать ни о чём не смел. Вспомнил о том, как больно, когда рушится жизнь. Понял истинное лицемерие. Сейчас, когда тот Джейсон мёртв, ему хочется хохотать, а не смеяться, над тем, как Дик пытается быть стать старшим братом, о том, как Бетс начинает нести чушь, заманивая в свою кабалу из которой он наконец вырвался. Смешно от того, что и ему нашлась замена, как и этой замене тоже. От того, что его просят о том, что уже в принципе нереально.       Вернуться.       Да хрена с два.       Он бы рад, да некуда. Его нет. Никто. Некому возвращаться, хоть трижды девять это тело воскреснет вновь. Он вырос. Нет пути назад.       Мальчик умер, на его месте другой, которого он тоже предпочёл бы убить, чего никогда не сделает. Ведь это он Джейсон Питер Тодд, который теперь просто Джейсон. Без всяких Робинов, да и наврядли когда-либо ещё. Теперь только, если Красный Колпак, который погибать уж точно не собирается.       Иронично.       Первым был Джокер и то не специально, чистая случайность. Теперь он знает, что если бы не Джокер, не было бы Бэтмена. Не было бы Бэтмена, не было бы Робина. Не было бы Джокера, не появился бы Робин.       Знание и осознание, что они были связаны так давно, что вселенная завязана на Джокере, граничит с помешательством. От этого хочется отомстить не только грёбанному клоуну, но и тому, кто по несчастью стал отцом, которого никогда не было.       Отомстить за те кошмары и бессонные ночи, где он просыпается в холодном поту от жуткого смеха безумца, где липкая тьма начинает душить цепкими лапами в лайковых перчатках, где кружится голова и он задыхается от запаха собственных трупных разложений в том самом гробу, что так и покоится под плитой, как черви ползают по телу и поедают его изнутри, как он гниёт заживо.       За то, что по наитию стал тенью противостояния двоих, что без друг друга перестанут существовать.       А теперь, стоя у могилы, спустя много-много лет спустя, хочется сказать спасибо и прощай.       Глаза щиплет от слёз. Замогильный глас старого ворона заставляет поёжится, когда со спины чувствуются такие нужные объятья. Джейсон снова фыркает, притягивая ту к себе.       Теперь всё хорошо. Он, просто он, и больше никто. Всё позади, от чего остаётся лишь жить дальше и наслаждаться?       Уже стоя у выхода он смотрел на старое дерево, где уже не было намёка на недавнего соглядатая, а старая плита скрылась за сотнями других.       Дождь кончился, сквозь серое небо пробивались просветы холодного солнца. Свежий, уже не такой холодный ветер, без примеси противного ладана, дул со стороны заброшенной часовни, подгоняя в сторону выхода, тонко намекая, что часы посещения окончились, а миловаться можно в другом месте.       Пара покидала забытый богом храм мертвецов, что оставался нетленным напоминанием о прошлом. Хотя, общий вид был далёк от понимания вечности.       — Так чья это была могила?       Глупый вопрос — тот, на который нет ответа. Но не спросить, значит не интересоваться. Тем более карманный историк-краевед это очень удобно.       — Моя. По крайней мере была.