Конец

— И все же, ты не рассчитал все, — Тихо проговаривает Тсунаеши, смотря своими нечеловечески янтарными глазами, подведенными черным и алым в пошлом и фальшивом свадебном макияже на почти идеальную копию ее любимого человека. Этот Бьякуран до сумасшествия похож на ее супруга. Вот только это не он. И Савада знает это, чувствует кожей, видит не зрением, но чем-то доставшимся от древних предков — древнее Джотто Вонголы. Этот Бьякуран… Этот Бьякуран одет в праздничное, прекрасное кимоно от которого сложно оторвать взгляд. Этот Бьякуран улыбается ей лукавой — холодной, яростной и желающей — улыбкой, щуря сиреневые глаза. Этот Бьякуран не имеет ничего общего с человеком, рука об руку с которым она прошла ад, океаны крови и много-много войн, верными псами следующих за молодой Донной. Этот человек не знает, что такое просыпаться в слезах и кричать. Беззвучно, сорванно. От боли. От воспоминаний. От сожалений. Не знает какого это — стрелять в своих. Из-за плана, из-за необходимости. Или просто потому что другого выхода нет. Не знает какого это, хоронить живых, которых вряд ли живыми увидишь… А потом все же встречать их. Встречать… И не знать, что сказать. Не чувствовать себя способным открыть рот и выдавить из себя хоть что-то… Хотя бы извинения. Хотя бы объяснения… У нее было много плохого в жизни. Много и хорошего. И со своей Семьей… Со всеми своими людьми, она прошла через жизнь. Со своим Бьякураном, который сумел простить ей все. И которому она простила еще больше. Тсунаеши все так же ровно улыбается, чуть склоняя голову. И ее собранные едва-едва волосы — шикарная копна глубокого каштаново-рыжего оттенка — падают ей на плечо, свиваясь тугими кольцами и оттеняя еще сильнее алые будто свежепролитая кровь одежды. Одежды свадебные. Одежды из лучших шелков, украшенные золотом, украшенные узорами, вышивкой и камнями. Ласково скользящие по коже, оттеняющие ее бледность и идеальность… У нее не было таких одежд в ее жизни. Но вот свадьба была. Тсунаеши всегда будет ее помнить. Вспоминать с мягкой улыбкой крошечную комнатку в мотеле, непонятно откуда добытые алые одежды — не способные сравниться с этим великолепием — разделенное на двоих саке и поклоны. Как и положено — Предкам, Небу и Земле… Друг другу. Тогда она была удивительно счастлива для человека в бегах. Сейчас она морщит нос от душного, забивающегося в нос запаха благовоний и смотрит из-под накрашенных ресниц на чужого человека, ожидая ответа. — И что же я не рассчитал? — Легко следует за ней Бьякуран, смотря жадно и горячо. Алые губы изгибаются. Завораживающе, сладко и притягательно. Именно с этой улыбкой Тсунаеши завоевывала и уничтожала миры. — Ты такой наивный, мой милый, — Ее голос течет плавно и ласково. Без нарочитости или сладости. В нем нет ни намека на ненависть или злобу, несмотря на то, что этот человек разрушил ее жизнь и забрал ее из ее мира себе. В мир, где Саваде Тсунаеши не повезло оказаться жесче, чем стоило и поломать этого безумного мальчика. За пару десятилетий до того, как он в ответ уничтожил ее. Донна действительно его не ненавидит. Не видит в этом смысла. Но и радости она ему не доставит. О нет… Она дала брачные клятвы. Лишь раз. И повторять это не намерена. Отдавать себя в чужие руки не собирается… В конце концов, на брак ее пришлось уговаривать девять лет. И тот человек… Человек, которому она позволила себя защищать — мертв. Мертв и больше к ней не вернется. Он мертв, также, как и весь ее мир. А значит… И это не больно. Савада даже не тянется к бусинам, украшающим ее волосы. Она привычна к их тяжести. К их расположению. Семнадцать украшенных и заплетенных прядей с бусинами, ставшими символами верности и смерти еще едва ли не полтысячелетия назад. И с недавних пор — новая, восемнадцатая. Глубоко-фиолетовая, как чужие глаза. С узорами. Белоснежными. Это ее любовь и ее почтение. Это что-то странно-родное. Что-то, заставившее ее много лет назад танцевать под дождем в тяжелом кимоно… Что-то, расцветившее ее радужку драконьим огнем. Что-то… Позволившее пройти через смерти, кровь и агонию непрекращающейся боли. Эти бусины в тронутых сединой волосах — ее Семья. Ее якоря, которые держали на земле и не позволяли погрузиться слишком глубоко в то, что Кавахира, смеясь, называл Миром. Эти бусины… Тсунаеши продолжает улыбаться — не мягко, мягко она давно разучилась, но все же почти тепло — и проходится пальцами по волосам, тянется… Тянется к старой заколке. Японской. Заколке из темного дерева с алой эмалью и камнями, складывающимися в паучью лилию, которую когда-то в ее волосы воткнула грубоватая, мозолистая рука, колющая непокорным солнечным Пламенем под аккомпонемент удовлетворенного вздоха. И которая десятилетия дарила ей уверенность и способность идти вперед, как последняя вещь, доставшаяся от скупого на проявления чувств отца*. — Насколько другой я бы ни была, — Она опускает голос до шепота, все еще смотря в чужие глаза, так не похожие на те, что она позволила себе любить почти пять сотен лет своей жизни. — Я все еще ученица Реборна, — Тонкое лезвие выскальзывает из деревянной оболочки так же легко и беззвучно, как и когда ее руки направляли чужие, показывания нужное движение. А после этого… Приходит долгожданная тьма.