Предложение

Бьякуран медленно проходит в полупустую комнату дешевой гостиницы, рассматривая чуть брезгливо мебель, обшарпанные стены и явно давно нестиранные занавески. Не то чтобы он никогда раньше не бывал в подобных местах, но… Слишком многое изменилось. И номер выглядит сейчас по-другому. Более мрачным и серым. Пронизанным безысходностью и печальной горечью. Как и Пламя женщины, что выходит его встречать. Тсунаеши все такая же гордая. Все такая же прекрасная. Япония подходит ей в сотни раз лучше Италии, это видно. И шелковое кимоно глубокого и теплого шоколадного цвета очерчивает ее тело, делая еще более притягательным. Блестит вышивка: золотая и зеленая. Длинные рукава и подол скользят по полу с чуть слышным шуршанием, и хрупкие с виду руки сложены под грудью. Вот только в ее золотистых волосах затесались пряди седины, которую она не думает прятать, на лбу появились морщинки, а в глазах — усталая мудрость прошедшего войну. — Я должна тебе сказать: «Добро пожаловать», и рассыпаться в обычной приветственной болтовне? — Спрашивает она резко и прямо, щуря глаза. Проходит глубже, ведя его за собой. Номер маленький. Совсем не похож на те, в которых она останавливалась годы и годы. К которым привыкла. Здесь нет ничего роскошного и красивого. Да и сама хозяйка выглядит чужеродно в баснословно дорогом наряде. — Ну, что ты… Я лишь пришел поговорить, — Джессо пожимает плечами и смотрит-смотрит-смотрит. Он не уверен, что действительно узнает ее сейчас. Слишком другая. Будто и не та женщина, которую он знал больше тридцати лет. — Верю, — Вонгола кивает. — Говори быстро, — Ее голос спокойный. Она сама тоже спокойна. Бьякуран действительно это видит. Видит, насколько ей уютно в Японии и этом окружении. Насколько гордо она держится даже несмотря на то, что находится в бегах и ненавидима большей частью их мира. — А мне многое надо сказать… Начиная с того, какого черта ты заперлась здесь, позабыв обо всем остальном мире и оплакивая умерших… — Бьякуран! Не смей так со мной говорить! — Ее Пламя вспыхивает, вьется уязвленно, обжигает. Вот только Бьякуран выпускает свое и бьет в ответ так, что Вонгола на миг сжимает кулаки, прежде чем снова расслабить руки. Смотрит сурово из-под ресниц и чуть заметно скалится, не намеренная отступать. — Я не та, с кем ты можешь позволить себе так говорить, — Добавляет она. В ее голосе звенит сталь. Холодная, острая. Не зря Донну Вонголу боялись и проклинали. — Что хочешь говори, Савада! Что хочешь!.. — Добавляя в свой голос той же резкой жестокости. — Но Юни тебя любила, — Заканчивает тихо, сурово. Поджимая губы. И Тсунаеши тоже замолкает, отводя в сторону глаза. Отступает. Она не смеет порочить ссорами память единственного одинаково дорогого им обоим человека. Конечно, она помнит. Пусть и давно уже прошло мимолетное детство… Хрупкую девочку, липнущую к ней все время, огромные голубые глаза и мягкую улыбку… Девочку, ставшую верной подругой, которая много лет подставляла ей плечо и сражалась вместе с ней за лучшую долю для всех… Конечно, она помнит… Холодные пальцы, тихий голос, ласковое Небо, щекоткой проходящееся по коже и редкий смех, чуть надломленный суровостью жизни. Об Юни ей больнее всего вспоминать. И сердце болит. — Я знаю, — Отвечает она тихо и с болью. — Я знаю, — Вкладывая в эти два слова все свои чувства и горькое отчаяние. Тсунаеши знает, что потеряла в этом мире. Знает лучше, чем кто-либо другой. Она потеряла так многих. Отдала столько всего ценного на растерзание толпы. Не сумела защитить свою Семью. Не спасла союзников. Давно потеряла человека, которого надеялась когда-нибудь полюбить. Обо всем этом она помнит каждый миг. Но все же… Все же… Никогда не позволит этой памяти лишить себя будущего. Никогда не прекратит сражаться даже обвиняемая всеми, включая мертвецов, в несчастьях их жизни. Бьякурана ей тоже жаль. Его потерю, его горе она понимает — она сама просыпается от кошмаров и слез две ночи из трех — но не собирается этого показывать, пока он топчется по больным мозолям. — Вот, — Бьякуран протягивает ей шкатулку. Знакомую. Тсунаеши знает, что там браслет из янтарного камня, который Юни носила на запястье долгие годы. С самого момента снятия проклятия. Точно также, как сама Савада вплетала в волосы тяжелые, исписанные узорами бусины. Шкатулка легко ложится в ладони. И браслет под пальцами — теплый, жаркий… Родной и любимый. С искрами почти забытого Пламени. — Его не надо уничтожать или прятать. В нем не закрепилась воля… Ему просто нужно… Нужно чтобы он был у тебя, — Договаривает, наконец, Бьякуран, не отводя глаз. А Тсунаеши чувствует новый виток боли в груди и кусает губы, почти надеясь почувствовать вкус крови или хотя бы слез. Люди, которых я люблю. Именно это олицетворял браслет для провидицы. Около двух десятков бусин из Пустышки. Неповторимые и прекрасные. И, пусть они почти одинаковы на первый взгляд, и пусть по узорам нельзя опознать человека, Тсунаеши знает каждого. Мир рассказывает ей их имена, шепчет тихонько на ухо и посылает образы вперемешку с чувствами и любовью, которая осталась от Юни. Тсунаеши даже смешно от этого. Потому что ее бусины — Те, кого больше с ней нет. Даже в этом они с Донной Джиглио Неро разные. Противоположные… Они были хранительницами равновесия и подругами так долго… Ей тяжело дышать от мысли, что навсегда — навсегда — осталась только память Мира об Юни. Только память их сердец, которые когда-нибудь перестанут биться. Только их любовь… Смерть Юни — один из самых серьезных ударов. Эта солнечная малышка вновь научила ее улыбаться и любить мир. Появилась рядом яркой вспышкой солнца из-за густых туч. И исчезла так же быстро, забрав с собой часть души. — Так чего еще ты хочешь? — Спрашивает она безжизненным голосом, чувствуя воющую пустоту в груди. — Ты… Выходи за меня, — Говорит Бьякуран прямо и почти резко, протягивая коробочку с кольцом и, наконец, встречая чужой взгляд. Савада хохочет. Малость даже сумасшедше. Истерически. Опирается ладонями на колени… В глазах собираются слезы. От отчаяния. От ненависти к себе и всему миру. От обиды — тоже. Плакать хочется неимоверно. — Ты вообще думаешь, что говоришь, Джессо? Я — монстр. Главный кошмар остатков Альянса и та, кого они больше всего хотят уничтожить. Понимаешь?.. — Мне плевать. Да и кому ты еще нужна такая? Вас не оставят в покое. Никогда. А у меня есть силы, чтобы вас защитить, — Она бы этого хотела. Повисает не произнесённое между ними — Никому, — Тсунаеши легко соглашается, выпрямляется, смотря прямо на него. — А мне и не нужно. Не пошла бы я ни за кого, будто ты не знаешь… Кому я нужна? А кто мне нужен, хоть раз спросили?.. Так что, не пошла бы я ни за кого из этих ползающих на брюхе ублюдков… — Они встречаются глазами. Смотрят друг на друга несколько мгновений. За фиолетовой радужкой Джессо скрывается горечь и память. За огненно-янтарными всполохами в глазах Савады — тлеющая углями ненависть и ярость войны. — А за меня? — Бьякуран намекающе приподнимает руку с кольцом. — А за тебя придется, — Отвечает так же спокойно Тсунаеши.