тоору ойкава.

стоишь у порога почти родной квартиры, а ноги ватные и не держат совсем, мысли путаются, а ты решаешь совсем не думать. совсем. — снова? — скорее не вопрос, а просто факт срывается с языка у него, а ты только и можешь, что глупо улыбаться и смотреть захмелевшими глазами. ты рада его видеть. готова бы прыгать от радости, да количество спиртного в твоем организме не дает. — проходи, глупая. полуулыбка уголками губ все же проявляется на его лице и это греет где-то под ребрами, заставляя улыбаться еще сильнее и ярче. смелости приходить к нему хватает только тогда, когда ты снова опустошаешь местный бар, и ноги сами ведут тебя сюда. он сонный и уставший, но не признается никогда, что ждет тебя каждый вечер, как преданный щенок, а когда звонок посреди ночи все-таки гремит в квартире, то в животе начинают порхать бабочки, а ладони потеть немыслимо. — я соскучилась, тоору, очень соскуч— он не дает говорить, а просто нежно целует где-то в уголок покрасневших губ, отчего серотонин, кажется, заполняет всю тебя. он твой бывший уже как полгода, и вот как полгода ты, в ебеня пьяная, навещаешь его по ночам. ойкава был отдельным манямирком, в котором все до приторного хорошо и сладко. он был твоим домом. твоим всем. всем? почему же ты тогда оставила его? вопрос, каждый раз застававший его врасплох на утро, когда вторая половина кровати оказывалась пустой.