Часть 1

             Он всегда слишком много позволял этой девчонке, — а Маршалл зовёт её только так, никогда не называет даже хотя бы его, Эрла, дочерью, и это могло бы стать первым тревожным звоночком из бесчисленного множества, которые он пропустил, но от чего-то не стало, — Джейн шумная и тактильная, как маленькая обезьянка, обнимает его так, словно бы он — высечен из камня, и целует прямо в губы — это формальное прикосновение, сухое и тёплое, только и всего, но Брукс не помнит, когда оно появилось в их жизни и как теперь от этого избавиться, потому что Джейн эмоциональная сверх меры, и если он отстранится от неё, слегка повернёт голову, подставляя гладкую щёку, хотя бы намёком показывая сопротивление, — она нырнет пальцами ему в волосы, удерживая жёстко и капризно, всё равно требуя своего.       Так что пусть лучше так, потому что открывающиеся возможности — ещё хуже.       И, как оказалось, Джейн любопытная до опасного, — она врывается к нему в кабинет штормовым ветром, а за её спиной ящики шкафа хлопают обеспокоенно, как от сквозняка, её тонкий шарфик за ней не успевает, и она сжимает в маленьком кулачке мятый лист с его, Эрловым, почерком, — Джейн обрушивает длинный поток обвинений и вопросов, а Брукс может только стоять и думать, что она рылась в его вещах и что она вообще там искала, чёрт возьми, и как давно она занимается подобным, и что ещё она видела, о чём постеснялась спросить, и почему он вообще забыл об этой дурацкой посмертной записке, зачем писал её, такую идиотскую, с неизлечимой болезнью, и как же у него дьявольски болит голова от всех этих многоступенчатых мыслей.       Эрл удерживает Джейн за напряжённые ладони, которыми она собирается толкнуть его в грудь, и усаживает её в своё кресло, склоняется ниже так, чтобы закрыть собой и потолок, и электрический свет, и весь мир, — и наконец-то говорит, выплёскивает весь груз, потому что он устал бояться тени в своём же доме, его окончательно утомили кошмары в которых она убивает его снова и снова, разными способами, — и Брукс просыпается после них потный, жаркий, наэлектризованный, как воздух в грозу, смотрит в потолок и не понимает, чего ему хочется больше — позволить этому случиться или напасть на неё первым? — и кровь от крови, так что если не можешь остановить, то возглавь.       Джейн слушает его внимательно, хмурит свои вопросительно-тонкие брови и не пытается вскочить, не вжимается в кожаную обивку и не плачет, и даже те слёзы с которыми она вломилась к нему — высыхают, и Эрл не может в это поверить, но девчонка действительно внимательна, совершенно спокойна и даже по-настоящему заинтересована, — Маршалл у его левого плеча смотрит на Джейн с любопытством и тенью гордости, бросает весело:       — а она не совсем дурочка, Эрл, поздравляю, — и Бруксу впервые за долгое время сложно выдерживать в своей голове оба потока, которые говорят об одном и том же на двух совершенно разных языках.       Но суть остаётся неизменной: Джейн жила неделю рядом после своего первого убийства, ела хлопья и сидела у него на коленях, а сейчас принимает всю эту историю морально-нравственного падения с невиданной стойкостью, и только на моменте, где Брукс спас её от тюрьмы, впервые лишая кого-то жизни не ради удовольствия, а во имя самой Джейн — она радостно и легко улыбается, словно завтра Рождество, — так что у его девочки действительно есть потенциал.       И да, разумеется, она не беременна, — он заподозрил это сразу же, но всё-таки желание удостовериться в правоте тогда фактически удержало его от самоубийства от рук полного идиота, так что Эрл благодарен этому несуществующему ребёнку.       После его исповеди Джейн молчит, а затем встряхивает волосами и просто спрашивает, есть ли у него хотя бы глина в этой его гончарной мастерской, — вечером они лепят новый кувшин вместе, в четыре руки, — в четыре скользкие, горячие и переплетённые руки, — и Маршалл всё время свистит как идиот за его спиной, и это уже второй звоночек, который Эрл упускает.       И, наверное, нет ничего странного в том, что на следующее убийство он берёт Джейн с собой, — он возил болвана-фотографа и тратил на него своё время, учил страшному ремеслу совершенно неподходящего человека, в то время как сейчас рядом с ним сидит его настоящее продолжение, ради которого действительно можно всё это затевать.       И когда он делает первый выстрел в этой светлой гостиной, когда молодая женщина в последний раз содрогается на своём любовнике — Брукс не сводит глаз со своей дочери, которая спотыкается на месте, задыхается, и виснет на нём ошарашенно, и стонет глубоко и хрипло от неожиданности, всхлипывая постыдно и сладко.       Брукс понимает, что произошло, конечно же он всё понимает — в его собственных штанах тесно и липко.       Это так и работает в их омерзительном мире, так что дай ему, Господи, смирения принять то, что он не может изменить.