Чушь

Сколько себя помнил, Оливер ненавидел дым от сигарет. Терпкий, он пробирался внутрь тебя, оплетая лёгкие, оставляя на них свой след. Чёрный, грязный. Такой, что запросто мог бы загнать тебя в могилу обеими ногами. Он точно не знал, с чего началась подобная неприязнь к такому. Может быть, со службы, сначала после школы, когда ему только исполнилось восемнадцать и его — как и остальных его одноклассников — упекли в казарму отрабатывать долг родине и, честно сказать, сомнительную поддержку государства семьям низкого дохода, где высшие по чину ходили и бубнели постоянно, затирая про здоровый образ жизни. А потом при работе на Урбаншейд, когда у одного из разведчиков разорвалось лёгкое прямо на одной из миссий. Дело было… в изменённом составе воздуха, как ему потом пытался пояснить кто-то, чьего лица он уже не помнил. Зато в памяти отпечатался тонкий голос, трясущиеся руки, от паники или, может, тошнотворного восхищения. Хрен этих биопаранормалов поймёт. Тот кадет умер на месте. И после этого количество курильщиков среди тех, кто был первым свидетелем миссии, сократилось втрое. А может, корень уходил ещё глубже: далеко, когда его отец, подловив на сигарете за руку, заставил выкурить огромную цигару, которую он, похоже, — Оливер бы не удивился если бы это было так — получил ещё от своего собственного отца. Может быть. А может и нет. В любом случае, это жжение, в горле, в лёгких от дыма и никотина, а в глазах от слёз, Оливер помнил ещё долго. Точно так же, как и помнил скрученное тело члена своего отряда, а вместе с ним и болеющего раком пациента, с которым он столкнулся оставаясь на ночь в больнице, когда ему позвонили с тревожными новостями. Почти за неделю до того, как его послали на Блэксайт. Микель, с другой стороны… после определённого периода затишья — что, возможно, продлился пару дней или недель после того, как они вернулись и оказалось, что после заключения у неё не было ничего — закурила. И это было отвратительно. Не то чтобы она дымела на всю его квартиру, нет! На самом деле, как сосед Мик была на удивление хорошей. Возможно, дело было в том, что они не слишком часто виделись. После Блэксайта она старательно избегала его и любые упоминания Урбаншейда. Неудивительно, конечно, это был… ужасный опыт, но сидя в полном одиночестве, полной тишине, несмотря на наличие ещё одного человека, лишний раз смотря в зеркало и признавая свои шрамы, Оливеру хотелось, чтобы она была рядом. Говорила с ним. Рассказывала о своих странных фактах. Или о чём-то другом. Оливер бы хотел просто слышать её голос. Это… было странным желанием, наверное. Неподходящим ему. Он же всё-таки мужик. А эта сентиментальность совершенно не вяжется со всем, чему его могла научить казарма, отец и большая часть общественных примеров. От осознания, правда, это желание никуда не уходило и становилось лишь невыносимей. Как и от запаха сигарет, а ещё того, что он сам абсолютно никак не мог на неё повлиять. Да и… это было бы странно. Наверное. Микель — или, как она через некоторое время попросила её называть, Зан (что поначалу очень настораживало, учитывая её предыдущую судимость) — была взрослой женщиной и уж точно не нуждалась в том, чтобы кто-то учил её жизни. Этим должны были заняться её родители, и если они не удосужились втолкмачить ей, что полезно для её здоровья, а что нет, то— Линия мысли внезапно прерывается тем, что осенний ветер приносит терпкий запах прямо ему в лицо, заставляя закашляться. И зачем он только вышел на балкон!? Оливер не выдерживает: — Слушай, ты можешь прекратить!? Мик поднимает брови, кидая на него взгляд, тусклый, почти болезненно безразличный: — Что именно? Оливер фыркает: — Ну знаешь, курить? Здесь? На моём балконе? — Ты сам ко мне вышел. — Я сам- Это мой балкон! Я могу расслабиться на чистом воздухе на своём собственном балконе? И вообще, какого— Его тираду прерывает хриплый смех, сначала тихий, он становится громче и громче, прежде чем Зан наконец закрывает глаза, закидывает голову назад. А потом успокаивается: — Прости, прости. Я, наверное… дорвалась просто, — она вздыхает, оборачиваясь на оградку балкона, смотрит куда-то далеко-далеко, — не курила с… времён универа. — Она хмурится, и на секунду Оливеру кажется, будто в её серых, почти как бетонные блоки его ЖК, глазах мелькает странное, тоскливое выражение. — Да. С универа, представь? Столько воды утекло. Оливер хмыкает, не совсем зная, что на это ответить. В смысле, то, сколько именно она уже не курила, не особо уменьшало тот факт, что эти злоебучие сигареты воняли. Очень сильно. Настолько, что порой — в дни, когда она явно выкуривала по десять штук, — ему было сложно даже подойти к ней поближе. Это что, какая-то дурацкая тактика защиты? Он прочищает горло, тоже оборачиваясь на оградку, но всё же смотрит на неё: — А почему бы тебе не сменить свои сигареты на что-то другое? — О? На что, например? — Мик кидает на него взгляд, думает пару секунд, прежде чем покачать головой. — Я не думаю, что прыгать с сигар на электронки — рабочая схема. Что там, что там травишься. — Зато не воняешь. — Ну это как посмотреть. Столько разных моделей существует, — она посмеивается, можно даже сказать, что почти хихикает, в уголках её глаз появляются морщинки. — Специально для тебя могу выбрать самую вонючую. Эти слова буквально заставляют Оливера вздрогнуть от отвращения и наигранной обиды: — Эй! За что?! — За всё хорошее, Оливер, за всё хорошее, — она подносит сигарету к губам, Оливер по какой-то причине находит себя по-странному вовлечённым в то, как её губы обхватывают папиросу, как щёки втягиваются, а сигаретный дым потом клубом вылетает из рта вдаль. В этот раз он, к счастью, не летит на него. Она наклонила голову вниз, позволяя паре отросших прядей спасть на её лицо. Почему-то Оливер стискивает руки вместе, воображение рисует невнятную тёмную картинку её и чего-то ещё, размытого, но очень тёплого, близкого. Он резко выдыхает, не отводя взгляд, и выпаливает: — Ну или, знаешь, ты можешь поменять их на мои губы, м! Это заставляет её закашляться. Настолько сильно, что руки содрогаются и сигарета падает вниз с балкона. Оливер думает ровно одну секунду о бедняге прохожем, прежде чем вздрогнуть. — Что!? Вопрос заставляет его почти что подпрыгнуть на месте, будто защищаясь замахать руками. — Ничего! Ничего, нет, ничего! — он поворачивает голову сначала в сторону улицы, а затем тёплого дома, прежде чем решительно протянуть руку к стеклянной двери и уйти, желательно побыстрее, чтобы не успеть полностью осознать этот позор. — Ничего! Я ничего не говорил. Она хватает его за руку, достаточно сильно, чтобы он почувствовал, как её ногти прошлись по его коже, но тем не менее недостаточно, чтобы это реально было больно и он не мог вырваться. — Оливер. — Ничего! Я же сказал, ничего, слушай, просто забей, сейчас поздно, я устал, несу чушь, да-да, — просто назови меня идиотом и дай мне уйти подальше от этого стыда. Пожалуйста, это такой бред, пожалуйста, просто— Оливер не успевает опомниться, как ощущает что-то на своих губах. Как чужие руки с его собственных переходят выше на предплечья, цепляя рукава футболки, а потом уже кладутся на шею. Спокойно, мягко. Как под напором, он просто не может не сделать шаг назад и спиной упереться в стену, будто оказываясь в ловушке. Ему некуда бежать, если он, конечно, случайно не откроет собой дверь. Он вздрагивает: не от неожиданности, а скорее от холода и этого дурацкого привкуса табака, смешанного с чем-то терпким. Но, несмотря на это, будто не может отстраниться. Дыхание сбилось, сердце замерло, прежде чем Оливер осторожно двигает головой, отвечая. Медленно, словно жар от её тела, её губ, мешает ему думать чётко, хотя, возможно, так оно и есть. Если бы Оливер был откровенен, он бы сказал, что только сейчас по-настоящему понял, что происходит. Понял и почувствовал, как напряжение в теле сменяется чем-то другим. Руки проходятся по её бёдрам, обхватывают за талию, сначала неуверенно, будто ожидая, что Мик вот-вот отстранится, но когда этого не происходит, он притягивает её к себе покрепче, пальцами пробегает от поясницы к лопаткам. Сердце глухо бьётся в ушах, но даже через его стук он слышит, чувствует, как она выгибается в спине, прижимаясь поближе. Прежде чем отстраниться, Оливер хватает ртом воздух, моргает, но отпускает её. Просто не может не отпустить, несмотря на то, что в эту конкретную секунду ему вдруг захотелось прикоснуться к ней ещё раз. Хотя он знал, что, сделав это, он бы не остановился. Только если бы она его попросила. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша и не моргая. Мгновение. Второе. Третье… — Ты… — Попробовала твой метод, так сказать, — Мик резко выдыхает, наклоняет голову на бок, чтобы поправить распатланные волосы, и Оливер вдруг замечает, как у неё покраснели уши. — О… — потому что мысли вдруг словно исчезли из его головы. Оливер переключает всё своё внимание на дыхание, старается дышать осторожно, тихо. Несмотря на то, что сердце колотится как бешеное, а во рту горький привкус курева. Оливер кривится: — А ты можешь в следующий раз жвачку там или— Мик прищурились, почти угрожающе: — Ага, и губы ещё красной помадой накрашу, будем проверять, на сколько её хватит, если ты сейчас же не перестанешь нести чушь. — Ты—... — это заявление будто выбивает из лёгких весь воздух. Оливер трясёт головой, хмурится: — А это, по-твоему, не чушь? — А ты хочешь провести этот эксперимент? — Я-! — Оливер подумал об этом. Пожалуй, больше, чем следовало бы, потому что в ту же секунду, как в его голове прочнее засела мысль о том, как бы она выглядела с красной помадой, уши загорелись, а за ними что-то внутри будто зашевелилось, несмотря на осенний холод. — Мне-мне, знаешь, мне нужно пойти спать! Завтра меня вызывали пораньше, ранняя разведка, да-да! Э… Он выкрутил руки из её собственных, шершавых, тёплых, отступив обратно за стеклянную дверь балкона, из последних сил стараясь сделать улыбку на своём лице менее неловкой и тупой. Но прежде чем уйти, по-настоящему уйти и пойти спать (уже не настолько по-настоящему), Оливер позволил себе оглянуться на неё. — Спокойной ночи, Оливер, — она улыбнулась. Мягко. Тепло. Как не улыбалась с тех последних комнат Блэксайта. Даже когда они навещали Сэм вместе, Оливер видел, что её улыбка никогда не доходила до глаз. Это… всегда задевало что-то внутри. Будто бы увидев, как она улыбается Сэм, он мог бы поверить, что всё будет хорошо. Что она поправится, пусть доктора и… — Спокойной… Зан. Ему кажется, будто от этих слов, от этого имени что-то изменилось. И пусть он не мог в полной мере понять, что именно… спустя долгое время Оливер Арройо снова почувствовал то, что следующий день может принести ему нечто большее, чем пустое стремление в никуда в попытках забить голову и не обращать внимание на нависшее горе. Спустя долгое время… В ту ночь он не смог заснуть, так что по пробуждению ему пришлось выпить две чашки кофе. Тем не менее… Он чувствовал себя на удивление бодрым, увидев, что пачки сигарет больше не лежали полке для ключей.