Цена силы
10 июля 2026, 00:40Прощание с летом — Луна словно эхо Моей ладони.
— Мацуо Басё.
Какова цена силы? Или, точнее, чем мы готовы заплатить за желание выжить? Но выжить это пока только в моём случае. Смотря же на Итачи, я скорее думала о родительских (Фугаку, да) и клановых завышенных ожиданиях. Возможно, что ещё некую долю занимало его желание защитить Саске, к которому он демонстрировал слишком сильную привязанность. Моя проблема была в том, что я очень хорошо знала, чем именно обернётся его любовь к нему. И даже спустя длительное знакомство я не понимала, как можно было извратить всё мировоззрение своего младшего брата, который любил тебя больше всех людей на свете. Точнее, моя голова, наученная думать именно как шиноби (а не гражданской, коей я была в прошлой жизни), но вот сердце категорически не было с ней согласно. Когда-нибудь, возможно, я его пойму. Итачи — лучший ученик в классе, а его результаты превосходят даже классы выше, вплоть до выпускного. У него к стезе шиноби не то что талант, а гениальность, помноженная на бесконечные тренировки. Мои некоторые таланты, несомненно, проигрывали его гению, но отставать мне было просто нельзя. Изуна учил меня, как запасного наследника, как щита, как учили его самого. Он давал мне приёмов и техник, намного больше, чем было доступного для обычных Учиха (наивная душа, думала, что такое только у Хьюга). И, пожалуй, ему нравилась моё неумное желание учиться и проклёвывающийся интерес, которого он ждал больше всего. Ниндзюцу стало огромным разочарованием для нас обоих: для меня — потому что я ожидала, что мне, как попаданке, отвалятся самые огромные куски от пирога, для Изуны — потому что это заняло слишком много времени. Но огненный шар был обязательным тестом в клане, как доказательство твоей взрослости и силы. Изуна предполагал, что дело может быть не в моем резерве чакры, ведь я, по его словам, Учиха далеко из не последней родословной, а отец, потомственный пользователь кендзюцу, просто не мог перекосить меня слишком сильно. Даже будучи полукровкой, я оставалась слишком Учиха. Складывалось, что катон мог быть вообще второй или третьей стихией, а основной мог быть райтон или дотон, что для Учиха тоже не редкость. Пары заученных техник катона хватало для моего тщедушного мелкого тела, сюрикендзюцу оставался таким же не особо впечатляющим, как и было изначально, с чего Изуна просто неприлично долго смеялся. Но я и в прошлой жизни отчаянно косила, точные попадания были такой редкостью, что становились мини-праздниками. Учиха, у которой проблемы с глазомером. Вот в чём я не сомневалась, так это в тайдзюцу — всё-таки я помнила, что у Изуми-оригинала в этом был непревзойдённый талант. Я била сильно и больно, даже если неправильно ставила удар, выносливость у меня была выше, чем у сверстников: я буквально тренировалась до изнеможения, но на следующий день неизменно вставала в Академию, пусть и с синяками, тянущими мышцами и не проходящей усталостью. Кендзюцу меня дико интересовало, но Изуна не соглашался мне давать что-то острее кунаев, хотя очень хотелось попробовать какой-нибудь кусанаги. Ради понтов, естественно. Но главной вундерваффе стал абсолютный талант к гендзюцу. И дело было даже не в пределе фантазий, а в моём неуёмном желании копаться в чужих головах, путать, сбивать с мыслей и движений. Изуна довольно скалился на это и говорил, что он тоже начинал с чего-то похожего. Плюсом сыграло и то, что с самого начала своего появления в этом мире, я была слишком внимательной к окружающей среде, поэтому неосознанно научила себя акцентировать внимание на деталях. Пожалуй, в этом я могла соперничать с Итачи. По параметрам мне нельзя было от него отставать, потому что я помнила, что из академии он выпустился ещё ребёнком согласно законам военного времени, которые отменили именно после него. Досрочно детей больше не выпускали из Академии, потому что в этом банально не было необходимости, но Итачи был слишком особенным и выделяющимся на фоне, пусть и клановых, но детишек. Он мыслил другими категориями, у него были другие заботы и совсем недетские желания, в конце концов, на поле военных действий он побывал в четыре и слишком рано начал думать о смерти. Изуна говорил, что его растят как наследника его времени. Смягчало ли его то, что у него были друзья кроме Шисуи? Кин открывал в нём ту самую потерянную детскую непоседливость, банальные желания соперничества и наслаждения слишком тривиальными вещами. Именно Кин тащил нас двоих любоваться закатом или засиживаться на самых высоких крышах — он вообще очень любил высоту, даром что собака по натуре. Его идеей фикс была скала Хокаге, которую он собирался осуществить с нашим выпуском. Он не боялся мыслить наперёд, старался видеть будущее в его лучших цветах и скрупулёзно доставал нас обоих из наших самых глубоких раковин. Несмотря на свою активность и громкость, присущую всем Инузука, он умел молчать, причём именно понимающе. Кин так-то слишком многое понимал, но предпочитал строить из себя расслабленного простачка с собачьим оскалом. Он мало говорил о своей семье, я даже не была уверенна, что кто-то из его родителей жив, потому что в его рассказах слишком часто мелькала Цуме и питомники Инузука — Кин там либо подрабатывал, либо просто проводил время ради удовольствия. Он не был поверхностным и слишком простым, что я в нём, признаться, ценила. Подозреваю, что Итачи тоже. Меня приятно грела мысль, что своим другом он считает меня тоже. Я не планировала с ним дружить или как-то контактировать. Я вообще ничего не планировала — просто жила в своём вакууме и молилась о том, чтобы от меня все отстали, чтобы весь этот кошмар, и глупая фантасмагория в одном лице кончились. Я прекрасно знала, что слишком отличаюсь от других детей, что веду себя далеко не на свой возраст и не могу думать и мыслить категориями одногодок. Когда это сознание дошло до меня, то что-то менять и притворяться было слишком поздно, тем более это было бы странно, поэтому я оставила всё как есть. Мне думалось, что всё скидывали на нападение Девятихвостого лиса, воспитание Айки и потерю отца, которую я-не я видела собственными глазами, впоследствии пробудив шаринган. Могли ли мне поставить ПТСР? Я была взрослой, заключённой в теле ребёнка, Итачи же был ребёнком, которого заставили слишком рано повзрослеть, — этакий старик в младом теле. Возможно, в этом и крылась доля того, почему друг друга мы понимали хорошо. В общем, не страдали назойливом желанием причинять добро по отношению к друг другу. Он прекрасно понимал, как я отношусь к его отцу по моим недовольным фыркам и гневливым взглядам, но закрывал на это глаза, хотя по иерархии и правилам он имел полное право меня заткнуть и привить мне этикет с помощью грубой силы. Но Итачи был шифрующимся пацифистом и моим другом. С другой стороны, его мать мне очень импонировала. Микото была Учихой редкого вида, потому что проклятье ненависти её не тронуло. Она оставалась очень доброй и светлой женщиной, потому я отчаянно не понимала её выбор партнера жизни в качестве Фугаку. Но любовь зла — полюбишь и… Учиха, самой конченной кондиции. К мелкому Саске я относилась почти никак: тот был слишком уж собственником по отношению к Итачи и относился ко мне неодобрительно лишь потому, что я в его мировоззрении отнимала у его обожаемого старшего брата слишком много времени. Можно было даже сказать, что у нас нейтралитет. Я же осознавала, что Итачи понимает всю подноготную моих отношений с Айкой. Мы с ней обе предпочитала не помнить о друг друге: Айка, возможно, потому что я была этаким эпицентром всех её жизненных разочарований, я — ибо во мне продолжала жить эта иррациональная обида ребёнка, которого бросили, желание материнской любви (которую я помнила прекрасно, а Изуми вымаливала их крохами), похвалы за достижения, которых эта женщина никогда не замечала. Эмоции и чувства по отношению к ней продолжали во мне жить, но были заживо похоронены мной слишком глубоко, чтобы даже не возникало ни единого желания поднять те из могилы. Тем удивительнее было то, что на одном из перерывов ко мне подошёл один из призывов нашего клана — мои глаза подмечали слишком мягкую походку для простой кошки и очень выразительные глаза, что смотрели на меня с долей ехидной насмешки и ничем не сдерживаемого любопытства. Заметив некое узнавание, отразившееся у меня на лице, она одобрительно фыркнула и потёрлась своей полосатой мордочкой об мои руки. Что показательно, она совершенно не обращала внимания на оскалившегося нинкена и его замершего напарника. — Ай-чан, передаёт, что уходит на миссию на пар-мряу недель. «Ай-чан» ну надо же какое сокращение. — Вы призыв моей матери? — произнесла я, неуверенно нахмурившись. Ну не могла я воспринимать говорящий призыв за простое животное, всё-таки они были более высокоорганизованными, имели свои личности и характеры. — Мяу, вежливый котёночек. — довольно промурлыкала та, сощурив жёлтые глаза в подобие улыбки. — Можешь звать меня Такэ-сан, мряу. Я на это лишь усмехнулась, потянув руку в желании почесать за ухом, перед этим вопросительно посмотрев на замершую в ожидании кошку. Та лишь довольно потянулась к руке, прося ласку. — Мряу-мяу, Ай-чан скупая на ласку, а её котёнок очень хор-мяу-кий. Оставив пару волосинок на моей тёмной кофте, Такэ-сан также быстро скрылась. Задумчиво посмотрев ей вслед, я покатала по парте карандаш, прежде чем нарушила тишину, воцарившуюся на нашей парте так неожиданно: — Я не знала, что у ока-сан есть призыв. На это Кин лишь недовольно фыркнул, потому что не любил кошек, а Итачи пожал плечами, вероятно, не зная, что мне ответить. — Хотя она мне кажется знакомой. И вправду, частенько я замечала, как за мной следил чей-то клановый призыв. Нет, за мной наблюдали многие, разномастных кошек я замечала часто. Но именно этот полосатый хвост и жёлтые глаза всегда наблюдали за мной из тени. Она не скрывала ни своего любопытства, ни присутствия, что водило в ступор. Я думала, что это был призыв либо у кого-то из старейшин клана, либо у Микото-самы (всё-таки, я знала, что у той был именно кошачий призыв). В такие моменты я не отвечала Изуне словесно, но строила очень выразительную пантомиму. Получается за мной всегда наблюдала Айка? Недовольно фыркнув на эту надежду, промелькнувшую в мыслях, я сгребла все письменные принадлежности в сумку, и, с хрустом потянувшись, откинулась на спинку стула. Додумывать, надеяться и допускать хоть наивную толику мечтаний было отчаянно и глупо. Моя мать меня не выносила, я тоже, — точка. — Дружеские поединки. — произнёс Итачи, мазнув по нам заинтересованным взглядом. Косая чёлка колыхнулась из-за ветерочка, свободно проходящего по классу, отчего он стал в разы выглядеть умилительнее и хрупче. Скосив глаза на Кина, я заметила, как тот недовольно цокнул и грубо ткнул в щёку Итачи, неуверенно поднявшего брови на такой фривольный жест. — Что? Кин хмыкнул и, сощурив глаза-щёлки, вдруг громко цокнул, привлекая внимание класса, и сказал: — Был бы ты девчонкой, Итачи. И всё это сказано с чётким оттенком шутливости, приправленной хрустом парты, разломившейся где-то впереди нас. Хана Инузука, глядящая на это шапито с чёткой аурой ярости, не стала сюрпризом, но вот её взгляд, в котором сквозило ничем не прикрытая обида и злость, удивил. Она была похожа на брошенного щенка, который узнал, что добрый прохожий гладил не только его холку. Заметив мой внимательный взгляд, она вскинулась, готовая обороняться, отчего я насмешливо хмыкнула, показывая, что уже успела всё заметить. Хана сдулась, взволнованно сжав губы и покраснев до корней волос, и отвернулась, полыхая алыми ушами. — Ну просто ва-а-а-у. — манерно протянула я, удивляясь открывшимся фактам всё больше. Хана, ни для кого не было секретом, была огромной фанаткой Итачи, даже возглавляла фанклуб в его честь! Она яростно спорила с девчонками, претендующими на его внимание, скалилась и всегда была готова отстоять своё мнение в драке. Но сейчас, складывая все детали, я чётко осознала один недочёт, который она с огромной тщательностью скрыла от всех. Она всегда искала место неподалёку от Итачи, чтобы быть ближе к Кину. Она украдкой наблюдала за его реакцией, из-под насупленных бровей и предостерегающего оскала, и всегда, всегда мать мою, слушала его. О, Цветочек-Хана была влюблена, но далеко не в Итачи. — Слушай, Кин, как называется та штука у вас в клане? — прервала я шутливую драку между парнями, состоящую из острых фраз и полётов наточенных канцелярских принадлежностей. — Ну, которая любовь с первого взгляда? Кин удивлённо вскинулся, но мгновенно и без промедления ответил: — Запечатление, — закинул руки за голову и облокотился об стул, мазнув по мне заинтересованным взглядом. — Моя ока-сан была запечатлена на моём отце. — И что теперь? — заинтересованно спросила я. — А теперь он мёртв, а ока-сан ночами воет в подушку, — сказал он настолько просто, что я ошеломлённо вытаращилась на него. Ничего ни в его интонации, ни в выражении лица, ни в позе не выражало и толики боли. Только глаза до тоскливого больные, будто он смертельно устал. — Ками, такая отвратная штука, ни за что не хочу сталкиваться с этим. — скривился он. Мягко сжав его предплечье, я пыталась выразить всё своё сочувствие. Итачи же невесомо, с долей неуверенности сжал его плечо. Кин криво улыбнулся и, взлохматив свои волосы, благодарно нам кивнул. Сенсей привычно раскрыл дверь, издавшей посмертный скрипящий звук, отчего ученики недовольно скривились, и швырнул пару папок на стол, полыхая раздражением. Помассировав переносицу, он ослабил бандану на голове, будто та его душила, и обведя наш класс взглядом, сказал: — Старейшины хотят, чтобы вы посостязались с учениками старших классов. И всё, эта бомба мгновенно распространяется по классу шёпотками, восторженными криками, мечтательными вздохами, неуверенностью и напряжением, затаённой в позах детей. Узумаки хватает лишь вскинутой брови, чтобы этот балаган закончился. Переводя взгляд на папки, кинутые на стол, он устало вздыхает и снова насылает бомбезную новость на нас: — Есть ученики, которые их особенно волнуют. — хмыкнул он. — Они выступят вне очереди. Я чувствую слепое ожидание, безумно хочу, чтобы там оказалось моё имя, и также страшусь этого. Потому что если это произойдёт, то налажать я просто не имею права, — это будет мой первый и единственный шанс выпуститься раньше канонных двенадцати лет. С этого начнётся мой отчаянный старт за попытку выжить, за то, чтобы жил Шисуи и близкие мне люди. — Хочешь оказаться в этом списке? — спросил Кин, глядя на меня якобы незаинтересованно. — Безумно. — соглашаюсь я, едва повернув к нему голову. — Тогда я в деле, — оскалился он, — Правда, Итачи? Ответом ему послужило согласное хмыканье.***
В папке, на мою радость и удивление, всё-таки оказывается моё имя. Из узнаваемых мною одноклассников ещё есть Итачи, что ожидаемо, Торуне Абураме, Фуу Яманака и Такуми Хидака, на которого я практически не обращала внимание. Для меня он был, как фоновый НПС. Хотя, смотря на него сейчас, я искренне не понимаю, почему не помнила о его существовании. Такуми нещадно выделялся среди кучки разномастных детей: беловолосый, с бездонными синими глазами, в которых не было детской непосредственности, одна серьёзность, приправленная мешками под глазами, указывающая на его откровенную заёбанность, об которую я споткнулась. Заметив мой взгляд, мальчик кивнул мне, на что я машинально ответила. Выборочная система противника очень уж была похожа на ту, что использовали на экзамене на чуунина в Наруто: то ли и в правду случайность, то ли тонкий расчёт на неудобство. Моим первым противником стал Учиха, что вызвало смешок. Меня хотели либо проверить, либо сразу вытурнуть из этого соревнования, явно указывая на моё место. Он был старше, а значит сильнее, на прямую конфронтацию мне даже не стоило надеяться, меня сразу зашибут. Значит стоило уповать на скорость и тщательно наблюдать за ним, чтобы в подходящий момент воспользоваться его брешью. Учиха не стал размениваться на сантименты, а сразу пошёл на таран, надеясь подловить меня. Мне же не оставалось ничего, кроме как зайцем петлять по полю. Всё же я решила не использовать шаринган, а пыталась, как можно чаще, обходиться без него, если была возможность, — всё же он вызывал страшное привыкание. Накладывание гендзюцу без шарингана вызывало больше трудностей и занимало больше времени. В условиях боя это конечно не желательно, потому что все шиноби предпочитали заканчивать бой быстро. Но я уповала на то, что противник купится, что он и сделал. — Попалась! — воскликнул Учиха, прижав к моей шее кунай. — Ты уверен? — по губам скользнула паскудная улыбка, и уже я прижимала оружие к бьющейся жилке на шее противника, пока он удивлённо смотрел перед собой. Тактика стара, как мир: с помощью гендзюцу я меняла строение ландшафта для него, действуя медленно и аккуратно, таким образом ему стало казаться, что я нахожусь чётко перед ним. Сделать уставший и изморённый вид было несложно, особенно если вспоминать тренировки Изуны, где из меня выжимали всё, что можно и нельзя. Изуна особенно любил этот вид атаки: противник уверен в своей победе, в то время как ты уже лишаешь его жизни так, что он даже этого не понимает. Мне это тоже импонировало, было что-то до того нечестное в ударах в спину, лишённое того кодекса шиноби, от которого меня если не тошнило, то раздражало точно. — Победила Изуми Учиха. — произнёс сенсей, одобрительно мне кивнув. Учиха повернулся ко мне, отчего я рефлекторно напряглась: от детей своего клана я не ожидала чего-то положительного. Мне уже не раз и намекали, и говорили прямо о моём месте в клане. Учиха поклонился мне, ровно настолько, чтобы показать своё уважение, но не впадая в преклонение, что было бы просто смешно, учитывая мою полукровность, возраст и статус. Я поклонилась ровно настолько же, но не скрывала удивления и недоверия, примешавшегося во взгляде, на что старший Учиха одобрительно хмыкнул и поспешил в сторону своих одноклассников, в куче которых точно угадывались соклановцы, смотрящие на меня с расчётливым удивлением. Меня начинали замечать и признавать, что было, честно говоря ново. Поспешив на своё место и получив поздравления от своих друзей, я недовольно помассировала парочку мест, на которых всё же попалась. Слишком умной мне тоже не нужно было казаться, как бы этого не хотелось. Такуми Хидака, на бой которого я смотрела особенно внимательно, отличался тем, что был очень хорошим пользователем кендзюцу. Признаюсь, меня это почти рассмешило. Такуми использовал танто, был очень юрким и…неожиданным, что удивило больше всего. За короткий промежуток времени он довольно быстро одолел вышедшего против него Акимичи из старших классов. Тот не расстроился, а только уважительно пожал Такуми руку и подкинул ему конфету в яркой упаковке, на что мальчишка удивлённо посмотрел на него. Хмыкнув, я скосила глаза на Кина, который должен был выступать против Ханы, к всеобщему удивлению. Теперь, зная о чувствах Ханы, их непростых взаимоотношениях друг с другом и странном покровительстве Цуме-сан, я переживала. Хлопнув меня по плечу и оскалившись Итачи, тот спокойно и расслабленно вышел на поле, встав напротив взвинченной Хана, выкручивающей пальцы. — Если посмеешь поддаться, то я тебя загрызу. — прорычала девочка. Сейчас она не казалась мне «половинчатой Инузука»: в ней была ярость предков, их неудержимый нрав и собачий оскал. Клыки на щеках придавали ей воинственности, всколоченный хвост — дикости, а сощуренные глаза говорили о всяком отсутствии пощады. Одним словом — Амазонка. — Хорошо. — кивнул ей Кин и кинулся прямо на неё. У Инузука особый стиль видения боя, в нём ни пафосности Учиха, громко заявляющих о себе, ни нарочитой изящности Хьюга, ни пресловутой таранности Сенджу, о которой Изуна мог бесконечно говорить. Одна животная дикость и неустанность. Они кружат, пробуют друг друга на зуб, скалятся и рычат, и это не заставляет губы кривится в неодобрении, как бы это сделала ока-сан. Наоборот, я неотрывно слежу за боем: как отросшими когтями Хана откидывает Кина, как тот отскакивает от земли, приземляясь на все четыре конечности, будто на лапы, как Кина загораживает Широмару и как скалятся братья Хаймару в ответ. — Техника Четырёх Лап. — проговаривает Итачи, скрестив руки. — Ты про когти и хождение на четырёх конечностях? — подметила я, прищурившись, на что Итачи лишь кивнул. Поединок проходил слишком долго по меркам шиноби, и когда сенсей хотел его уже прервать, то Хане удалось уложить Кина на лопатки, буквально прижав его к земле весом своего тела. Братья Хаймару проделали с Широмару примерно что-то такое же. Напряжение настолько сковало тело, что, когда наступила логическая развязка, я громко выдохнула. — Победила Хана Инузука. Химе встала и выпрямилась, но в её позе не сквозило ни грамма удовлетворённости от своей победы, она подала Кину руку, на что он фыркнул, но не отвергнул её предложения. И то, как на секунду засияло её лицо от проскользнувшей робкой улыбки, заставило меня почти усмехнуться. Кин шёл к нам, как герой, чуть прихрамывая, с кривой улыбкой и руками нараспашку. Схватив нас за плечи и притянув к себе, тот раскатисто засмеялся, потому что мы с Итачи начали недовольно фыркать. Что поразительно: он ни капли не расстроился своему проигрышу химе. — Ты не расстроился? — спросила я, скосив взгляд на девочку, которая невольно перетаптывалась, поглядывая в нашу сторону. Кин недоуменно моргнул, а после отпустил нас и повернулся в ту сторону, куда я указала. — Нет, — пожав плечами, ответил он, — проиграть химе никогда не зазорно. Кивнув на его слова, я с внимательностью принялась отслеживать бои, стараясь подмечать сильные и слабые сторону, принадлежность к клану, какие-то личные предпочтения и вольно-невольно какую-то тактику. Иногда старания окупались, и я с лёгкостью выигрывала бои, но в том не было ощущения триумфа: моими противниками становились одногодки из более слабых классов. Из боев с ними я выходила победительницей легко и толком не показывала себя. Предчувствие буквально орало мне в ухо, что в пару мне в какой-то момент могут поставить Итачи, слишком всё уж гладко ложилось. Зачем вообще старейшины интересовались талантами нового поколения в столь раннем возрасте? Не захотелось ли им прибрать тех к своим рукам? — Итачи Учиха против Изуми Учиха. Сдержать истерический смешок от своего дара предвидения удалось с трудом. По рядам учеников побежали шёпотки, а жадные и заинтересованные взгляды буквально впились в нас обоих. Итачи уже сейчас славился своей эрудицией и высокими навыками в стезе шиноби, к тому же он был наследником одного из кланов-основателей деревни. Я, по мнению многих моих соклановцев, была выскочкой, метящей на место выше собственной головы. И, признаться, во многом уступала Итачи, но проигрывать я категорически не собиралась, — мне просто это запрещалось. Если я, будучи владельцем шарингана, проиграю тому, кто его не имеет, то это будет провал. Итачи выпустится, а я останусь куковать в Академии до двенадцати лет и помру в неполные четырнадцать. Взаимные поклоны прошли мимо моего сознания, вся концентрация шла за слежкой движений моего противника. Отбить первый удар удалось легко, сюрикены летели только в качестве проверки сил. Сюрикендзюцу долго себя не задерживал и ловко перешёл в тайдзюцу, где удар ногой с разворота я взяла на руки. Отдача неприятно прошила кости предплечий и заставила проехаться по земле, оставляя борозды. Удары сыпались быстро, но тело реагировало, ставило блоки, ударяло в ответ. Всё-таки в ежедневных испещрённых издевательствах тэнгу был смысл. Долго петлять зайцем, уходя в глубокую защиту, было глупо и недальновидно. Итачи бы взял меня измором. Значит, мне нужен был один единственный удар, сразу выводящий его из строя. Оттолкнувшись в прыжке от его рук, я, развернувшись прямо в воздухе и прижав пальцы к губам, произнесла: — Катон: Гоокакью но Дзюцу! Выкрик учителя другой группы, что-то выговаривающего Тетсуе-сенсею, проплыл мимо меня, как и вытянувшиеся лица детей, что внимательно следили за нами. Итачи ушёл техникой замены, оставив после себя лишь тренировочное бревно, которое огонь поглотил и лизнул землю с клочком травы, заменяя его на уродливое чёрное пятно. Мгновенно найдя Итачи, я недовольно выдохнула, увидев его целым. Что-то тёмное, едкое и гадкое шевельнулось во мне в этот момент: я так хотела решить всё одним ударом, увидеть, как жадный огонь обернёт его в свои объятия, как он потеряет самообладание, как в его чёрных глазах, похожих на самую настоящую бездну, проснётся желание жить и бороться. И как же меня взбесило, что он так легко отмахнулся от этого огня. Мне вспомнилось жёсткое лицо Айки, смотрящее на меня с разочарованием, въедливые лица соклановцев, уверовавших в собственное превосходство перед посредственной полукровкой, боль в ноющих мышцах и трещащих костях, когда неловкое тело в тысячный раз бьётся о землю, хрипящее горло, на котором смыкаются мои же ладони, когда я задумываюсь на одну-единственную секунду, что эти бесконечные страдания во имя призрачных попыток что-то поменять можно прекратить. Голову прострелило всей этой мешаниной и внутри меня что-то с громким хлопком лопнуло. Глаза на миг опалило красным, а лицо Итачи, метящего кулаком мне в солнечное сплетение исказилось и стало размытым, — совершенно мне незнакомым. Перехватить удар удалось легко, как и оттолкнуть от себя. Гендзюцу почему-то либо соскальзывало, либо действовало в пол силы, но я едва успевала обдумать, как противник пустил в меня огненный шар. В момент, когда большой комок шара летел в меня, в голове мелькнула сумасшедшая идея. Тело проскользнуло под огнём, почти прижавшись к земле, жар опалил голову и спину, отчего я глухо выдохнула. Из-за сухого и горячего воздуха язык прошёлся по треснувшей губе, слизнув бисеринку крови и неприятный пот, скатившийся с висков и лба. Крепче сжав челюсть, я влетела в соперника и увидела в знакомо-незнакомых глазах удивление, почти шок. Ноги оплели его тело, а руки отбили чужие, попытавшиеся меня либо ударить, либо снова использовать ниндзюцу. Кунай лёг в мою ладонь, как родной, и легко прижался к чужой шее, обычно скрытой за клановой футболкой. Я чувствовала, как губы растягиваются в улыбке, как в груди печёт из-за сбившегося дыхания и несказанного желания вскрикнуть от ощущения триумфа, тёмного довольства, разливаюшегося по моим венам. Чужая шея нервно подрагивала и мне так хотелось прижать кунай ближе и увидеть, как чистая клановая кровь окропит собой ткань тёмной рубашки и сделает её ещё более невообразимо тёмной, как она испачкает острое лезвие, застынет, покроет сухой и бурой коркой, как она так знакомо останется на пальцах, застрянет под ногтями и… — Победила Изуми Учиха. — голос Тетсуи-сенсея прорезал тишину, опустившую на поле, и развеял странный туман в моей голове. Я глубоко вздохнула, и этот вздох, прокатившийся по моим лёгким, был таким глухим, будто бы мне на самом деле не хватало воздуха. Словно я долго-долго тонула, прежде чем вынырнуть из глубокой пучины. Мотнув головой и посмотрев на тело, раскинувшееся подо мной, я узнала Итачи и увидела невозможное, почти сюрреалистичное выражение непонимания на его лице, смешанное со страхом. Тонкие губы шевельнулись и выдохнули то, отчего я почувствовала острый укол дежавю: — Изуми, что с твоими глазами? Мой взгляд медленно скользнул к лезвию куная, сначала наполнившись непониманием, а затем страхом. Встрёпанная причёска, с вывалившимися прядями, закрывающими лицо, покрытое усталостью, потом, земной пылью, — меня не удивили. Но вот от моих глаз, горящих ярким огнём шарингана, тонкой сеточкой шли чёрные вены, едва заметные, но выглядящие так, будто я…живой труп. Смешок, одновременно мой и чужой, сорвался с губ. Голова налилась тяжестью от накатившего страха и совершенно противоположного ему довольства, звучащего как нестройный каркающий хоровод, сводящий меня с ума в это мгновение. — Всего лишь нужно прижать сильнее. — навязчивый шёпот опалил ухо и судорогой прошёлся по руке. И лезвие, послушное моей-чужой воле, одуряюще легко прошлось по мальчишечьей шее. Чтобы в следующий миг тело подо мной исчезло, и я грузно приземлилась на землю, оперевшись локтями и невидяще глядя перед собой. Губы поджались и меня затрясло от накатившего понимания. Всё это время со мной сражался грёбаный теневой клон.***
Гнетущая атмосфера, разбавляемая опасливыми шёпотками и сверлящими взглядами, периодически останавливающимися на мне, не добавила этим мнимым соревнованиям ни грамма былой лёгкости. На поединки меня больше не вызывали, но меня это не очень-то и волновало. Чувство пресловутой досады, вот что меня грызло. Разве Итачи не выпустился досрочно из Академии именно из-за того, что банально спалился на теневых клонах, технике, доступной не всякому джонину? Теперь уж точно было понятно, что сегодняшнее событие — решающий рубеж, разделяющий дальнейшие события. Теневой клон в исполнении ребёнка, продержавшийся в прямом бою, против моих умений, пусть и достаточно неплохих на фоне клановой малышни. Этого достаточно? Сжав кулаки так крепко, что ногти впились в кожу, я медленно выдохнула. Грёбанной истерикой я не спасу своё положение. В конце концов, что я могу сделать сейчас? Ни бежать на территорию Учиха, ни искать главу клана, пытаясь убедить его в собственной крутости, ни десантировать башню Хокаге, чтобы покрасоваться в своей неотразимости перед ним и в частности старейшинами, я не могу. Рассуждения здравые, но волнения, грызущего меня изнутри и уверенно держащего за загривок, не умаляет. Пройдя сквозь толпу и оставив Кина, которому я что-то сказала, прежду чем уйти, села на траву и закинула голову прямо к высокому и чистому небу. Кучевые облака довольно удачно скрывали солнце, отчего меня захватило мимолётное желание прилечь и отдаться любимому занятию Шикамару. Сколько ему сейчас? Возраста он был такого же, как малыш Саске. — Ерунда какая. — фыркнула я. Ласковый ветерок приятно скользил по коже, холодил её, разгорячённую после соревнований, приятно проходился по носовым рецепторам и оседал в лёгких запахом свежей травы. Чьё-то явное приближение, специально не скрытое, заставило приоткрыть глаза. И вскинуть в удивлении брови. — Тетсуя-сенсей? Мужчина уселся на траву и, пройдясь по мне взглядом, выдохнул, прежде чем сказать: — Ты молодец. — в подтверждении своим словам он кивнул, — Хорошая техника боя, не ориентируешься на силу, а отдаёшь предпочтение гибкости. Быстро осознаёшь возможности противника, успеваешь думать, но очень глупо рискуешь. То, что Учиха приручили огонь не значит, что они в нём не горят, Изуми-чан. Ну, на это мне сказать было ничего, потому что я была с ним согласна. — Будь это не огненный шар, а струя огня, то ты мигом бы пожалела о своей дурости. В реальном бое это безрассудство бы было для тебя последним. Хотя с наследником Учиха то было оправдано, но так ты его больше не сможешь подловить. Запомнит. — Это я вполне понимаю, Тетсуя-сенсей. — согласный фырк сорвался с губ. — У тебя хороший учитель, я бы даже сказал, что достаточно толковый. — мужчина сорвал травинку и прикусил её зубами. — Вряд ли тебя так муштрует твоя мать, ей лучше удаётся командование, чем учение. — Вы знакомы с… моей матерью? — прикусить язык и не произнести вместо этого имя Айки удалось с трудом. Мужчина на эту заминку не обратил толком внимания, лишь скосил взгляд, а после уставился перед собой, потерев запястья. Те были в страшных шрамах, крест-накрест пересекающих друг–друга, лежащих слоями толстых борозд. Какой хренью его связывали? — Пересекались как-то на войне, — хмыкнул мужчина, — В любом случае, ты выступила достойно. Кем бы не был твой учитель, он тренирует тебя толково, меня в своё время так одзи-сан муштровал. И убиваться из-за того, что ты уступаешь наследнику клана глупо. Облака следуют за драконом, а тигр — за ветром. Мужчина выпрямился и потянулся с нарочитым кряхтением. Красные волосы вспыхнули на солнце и тут же скрылись за привычной банданой. Серые глаза блеснули отточенной сталью, а после смягчались у самых уголков, являя морщинки. Тяжёлая ладонь мягко погладила меня по голове, на что я могла только нелепо моргать от удивления. — Ты похожа на мою Йоко-чан. Смотря на удаляющуюся спину, в яркий багровый водоворот, я так и не решилась спросить у сенсея, кем была это загадочная Йоко-чан. Он произнёс это имя с грустью и тоской. Когда ладонь проходилась по моим волосам, тот был будто не здесь, а в своих мыслях. Мотнув головой, я вздохнула и встала, отряхивая штаны. Пора было вернуться обратно, я отсюда видела, как Кин взволнованно поглядывал в мою сторону и периодически одёргивал Широмару, когда тот хотел подбежать ко мне. Сегодня. Сегодня будет пройден первый рубеж, разделяющий дальнейшие действия на до и после.***
Результаты нам никто не объявлял, так что оставалось только гадать над тем, устроили ли они старейшин или нет. Но буча, которую я подняла своей победой над наследником клана, а тот своим теневым клоном, была знатной. Учиха из моих одногодок и из тех, что были постарше, смотрели на меня по-другому. Клан, которому детки сообщили увиденное, а некоторые и показали (шаринган, в конце концов, был не только у меня), шептался по-другому. Исчезли насмешки и подначки, но появилось наблюдение, зудящее на лопатках. Соклановцы будто пытались разобрать меня на запчасти, взвесить и придать оценке. Появились первые попытки позвать меня на клановые тренировки, которые всё-таки были. Сдержать безразличие на лице удалось с трудом, как и желание прямо послать. Я отказалась и, возможно, сглупила по зову дурости и гордости, за которую сама же и корила всех Учиха. Но я оправдывала себя тем, что мне это не нужно: Изуны было более чем достаточно, как и Айки, которая, вернувшись и узнав обо мне, совершенно никак не отреагировала, — той было просто всё равно. От привычного равнодушия я испытала облегчение. Её призыв, Такэ-сан, больше не скрывалась, а перед Айкой и вовсе демонстративно об меня обтерлась, на что та только задумчиво хмыкнула. Такэ-сан всё время меня обнюхивала и приговаривала, что я для чего-то или кому-то подойду. Но вот, когда Айка возвратились после очередного собрания Учиха и сказала, что меня ждёт визит к главе клана, то напряжение, копившееся неделями, достигло своего пика. Мы впервые восседали пред лицом главы вдвоём, и это были далеко не обычные просьбы на чай, которыми любила зазывать Микото-сама. К тому же, я впервые видела Итачи с того самого поединка. До меня доходил слушок, что после него Итачи слёг с чакроистощением и клановые медики долго выговаривали ему за его самоуправство. Почему-то я тогда не решилась его навестить, хотя знала, что меня бы пустили. Лишь передала через Микото-сама пару фруктов и его любимые данго. Бездонные глаза смотрели мне прямо в лицо, и я совершенно не знала, как мне нужно отреагировать. Растянуть губы в улыбке или простого кивка будет достаточно? Нужны ли объяснения или он снова простит мне их отсутствие? А если и нет, то как я должна что-то объяснять, если сама не знаю, что было с моими глазами, почему моя рука совершенно недвусмысленно желала, пусть и на жалкое мгновение, причинить ему реальный вред? Я даже мысли не контролировала, не то что порывы. Напряжение покинуло моё тело, когда Фугаку-сама положил передо мной документ об окончании Академии. Но кроме этого я не чувствовала…ничего. Я так долго и отчаянно стремилась к этому, денно и нощно крутила мыли в голове на повторе, тренировалась ради этого до седьмого пота, но эта бумажонка с приказом от Хокаге вызвала лишь привкус горечи на языке. Ну какая жалость, а. Проигнорировав взгляд Итачи (в какой только раз?), я вертела в руках чашку с пресловутым чаем, оглядывала убранство комнаты и нагло прислушивалась к разговорам взрослых. Хотя там практически и не было ничего, о чём бы не галдели дети в той же Академии. Каким-то неведомым мне самой образом канон перевернулся с ног на голову, потому что этих показательных поединков никак не должно было быть. В нашем поколении были достаточно интересные детишки, не уступающие талантом и какими-то умениями. Так что, когда клан Учиха предложил досрочно выпустить наследника и меня (насчёт меня были очень явные споры у старейшин клана, но Фугаку, к моему удивлению, категорически заявил, что я выпущусь только вместе с наследником), то на совете кланов завязался чуть ли не скандал. Что наследников, что небезызвестных бесконечных племянников и племянниц, и прочих родственников, близких к главным ветвям кланов, училось в Академии достаточно, чтобы, лишь прислушиваясь, сложить цельную картину. То, что Итачи был гением, было неоспоримо, как и то, что его совершенно нечему учить в Академии. Его бы и выпустили одного, если бы его не победила полукровная Учиха с нестабильным шаринганом. Тут-то и вспомнили, что и я сама не такая уж и бесполезная девчонка: припомнили и мои оценки в Академии, и любопытные эссе, где я рассуждала не как ребёнок (мой прокол), и технику боя, и таланты моих родителей. Особо смелые и ретивые даже сказали, что разбавление крови пошло Учиха на пользу. Как те не померли под взором главы клана, зная, как щепетильно Учиха относятся к своей крови и наследию в целом, мне неизвестно. В общем, главы кланов заявили, что и дети из их кланов проявили себя не менее достойно и пришли к всеобщему выводу, что выпустится из Академии не только Итачи и я, победившая его, но и несколько детей, результаты которых сочли достаточно выдающимися не только старейшины, но и сам совет кланов. Поэтому-то всё настолько растянулось. А вот что удивило, так это то, что некоторые кланы отказались выпускать своих детей раньше положенного. В их числе были Хьюга и Инузука. Изуна как-то говорил, что Хьюга пускали на поле боя детей младше десяти, что было связано с развитием их глаз и стилем боя. Учиха, из-за постоянных стычек с Сенджу, такой роскоши не имели. Инузука же, по словам Цуме, потеряли достаточно щенков на войне. Кин и сам как-то признался, что с выведением нинкенов были проблемы, хотя он и не вдавался в подробности. А без их компаньонов многие техники теряли в силе. Лица и имена детишек, вытянувших счастливый билет в будущее (нет), я смогу узнать лишь завтра, когда нам будут выдавать повязки с индивидуальным номером. Формировать команды будут либо из числа тех же детей, либо возьмут команды, в составе которых нет кого-нибудь. В числе учеников старших классов Академии было совсем мало детей, так что я бы не удивилась. Всё-таки поймав взгляд Итачи и поняв его немой посыл, я кивнула, про себя обещая, что мы поговорим. Незнамо как, но объяснюсь, хотя не понимаю каким образом. Ночь, которую я провела в смутных снах, не принесла облегчения, поэтому утром всё тело ощущалось ватным и тяжёлым одновременно. Застыв перед зеркалом, я осознала одну тягостную для себя мысль: отражение больше не ощущалось чужим. Ни изгиб бровей, ни цвет глаз, ни тело больше не принадлежало кому-то другому. Этот хмурый взгляд агатовых глаз, эти забинтованные пальцы с короткими ногтями, эти синяки и ссадины, складывающиеся в уродливо-прекрасную мозаику, — всё это было моим. Я перестала отрицать эту реальность и старалась не ковырять воспоминания из другого прошлого.***
Поговорить с Итачи не удалось: утром мы не пересеклись по дороге в Академию, а инструктаж, начавшийся чуть ли не сразу после моего прихода, не дал и шанса начать разговор. Всего, не считая меня и Итачи, было девять человек. Из известных мне детей были Фуу Яманака, Торуне Абураме и Такуми Хидака. Остальные дети были из более старших классов. — Итачи Учиха присоединится к команде номер два под руководством Юки Миназуки. Сенсей команды Итачи уже стоял на месте. И, пожалуй, самым запоминающимся в его невзрачном образе была густая щетина и мелкий низкий хвост. Значит, он присоединится к уже сформированной команде. Нахмурившись, я пробарабанила пальцами по столу в попытке вспомнить что-то об этом мужчине, но ничего кроме совершенно невыдающихся способностей я не упомнила. Итачи сжал моё плечо и предпочёл подойти к своему сенсею, не сказав ни единого слова. — Такуми Хидака присоединится к команде номер шесть под командованием Минами Учиха. А вот симпатичная женщина с короткими чёрными волосами и длинным тонким шрамом, тянущимся от виска до уголков губ, показалась мне смутно знакомой. Та, пройдясь по нам с Итачи взглядом, кивнула беловолосому мальчишке и вышла из кабинета. Такуми, сжимая танто в своей руки, нервно выдохнул и поспешил за своим сенсеем. Я посчитала важным пожелать тому удачи, ловя в ответ удивлённый взгляд и такую же слабую улыбку. — Изуми Учиха, Фуу Яманака и Торуне Абураме формируют команду номер девять под руководством Комори Куро. — произнося имя последнего, Тетсуя-сенсей, как мне показалось, неприязненно поморщился и прошёлся по нам троим непонятным взглядом. Ощущение опасности, заставившее вскочить на ноги и с разворота послать в полёт горстку сюрикенов, настолько явно прошлось по затылку, что я автоматически активировала шаринган и нашла взглядом причину, которой был мужчина. Тот нарочито стоял в скучающей позе и вертел на пальце кунай, безразлично оглядывая нас троих. Периферийным зрением я видела, что и Фуу, и Торуне тоже вскочили с мест и послали парочку сюрикенов. К стене напротив были прибиты наши сюрикены, но на полу валялись три куная, остриём направленные в сторону каждого из нас. Мурашки прошлись плечам от мысли, что этот неизвестный мужчина так нас…проверял? — Слабовато. — сухо прокомментировал он. — Но на что-то вы способны. Мужчина плавно перешёл из тени под свет солнца и поморщился, сощурив глаза. В нём не было ничего запоминающего, совершенно обычный мужчина, которого легко можно встретить на улочках Конохи и также быстро забыть о его существовании. Единственным ярким пятном на его обычной внешности были глаза — ярко-голубые, самого льдистого оттенка, и абсолютно такие же холодные и безразличные. — Команда номер девять, за мной. Переглянувшись с ребятами и поведя плечами, я захватила повязку и поспешила за новоявленным сенсеем. Почему-то в ответ на его фразу захотелось протянуть «хай». Выйдя из Академии, тот оглянулся на нас, а после велел следовать за ним. Дорога была относительно недолгой, но, едва дойдя до неизвестного нам тренировочного поля, мужчина исчез с наших глаз. Фуу вскинулся, а после нервно оглянулся и выкрикнул: — Сзади! Отскочив, я прижала пальцы к губам, но, увидев насекомых, кружащих вокруг Торуне, досадливо поморщилась и лишь подала чакру к глазам. Катоном пользоваться вблизи от драгоценных насекомых Абураме было сложно. Я не была настолько искусна, чтобы рассчитывать диапазон силы огненной техники. Судя по всему, Яманака был сенсором, ещё он был хорош в тайдзюцу и кендзюцу, а также обладал в теории стандартными техниками своего клана. О Торуне я не могла сказать того же, поскольку его спарринги крайне ограничивали из-за клановой способности, связанной с особыми насекомыми. Вроде те были ядовитыми? Я единственный боец дальней дистанции с катоном, но буквально пара техник и я мигом выдохнусь. Идти в тайдзюцу самоубийство, как и пытаться скрестить клинки со взрослым опытным мужчиной. У нас остаются только техники Яманака, сенсорство, шаринган, к которому прилагаются мои гендзюцу и ядовитые жуки Торуне. Встав спиной к спинам своих сокомандников, я была готова натурально взвыть. Почему во всех этих поганых историях, попаданцы были либо в команде с главными героями, либо с давно знакомыми людьми, техники и стиль которых они знают досконально? — Фуу-кун, ты же сенсор, верно? –проговорила я, спрятав губы за высоким воротом клановой футболки. Вряд ли поможет, но попытаться стоит. — Ты чувствуешь его? — Он близко, на расстоянии около пятидесяти метров, но постоянно перемещаются. — на последнем слове он досадливо поморщился и потёр переносицу. — Кружит. — вступил вдруг в разговор Торуне. — Кругами, жукам подобно. Взглянув на жуков, приземлившихся на руку мальчика, я подняла глаза и по привычке попыталась взглянуть в чужие. У шарингана были явные плюсы: он очень быстро считывал эмоции и язык тела. По началу меня очень сбивала с толку эта способность, но все Учиха, даже без шарингана, были хороши в понимание чужих эмоций. Хотя по некоторым и не скажешь такого. Поэтому я испытала дискомфорт, не видя глаз собеседника, а у Торуне видны были только губы и нос. — Твои жуки, Торуне-кун, — произнесла я, обратив его внимание, — Они ядовитые? Тот кивнул, но после добавил: — Должным образом контролировать не могу. Жуки убивают. Очень жалко, что меня никогда не интересовали техники Абураме. Я испытывала отвращение лишь от мысли, что те могут выращивать жуков в собственных телах. Да и ребятами они были максимально странными и непонятными, что подтверждал и сам Изуна. — Жуководы. — поморщившись, произнёс тэнгу. — Странные миротворцы-пацифисты, выращивающие жуков, которых могут убить одним прикосновением и не оставить следов. Самый высококлассный яд, который мог бы озолотить их, если бы они решили выйти на рынок. Акасуна, культивирующие свою переносимость скорпионьего яда, бы съели от зависти собственные иглы, если бы знали об этом. Я бы и сам не поверил, если бы не застал убийство дайме страны Земли собственным шаринганом. Представь себе моё лицо, когда я узнал, что причину смерти установить так и не удалось? Хотя тогда объявили, что дайме скончался от сердечной болезни. — У тебя есть с собой противоядие? — сказала я, отбив поток сюрикенов. Увидев кивок, отпрыгнула от дерева и, взяв за одежду сокомандников, потянула их к кустам. Воздушная атака, сбившая нас подобно кеглям, неприятно впечатала в землю. Оглядевшись, поняла, что посеяла где-то Фуу и Торуне, хотя рыжий хвост Яманака мигнул правее от меня. Сгруппировавшись, отскочила от места, не дожидаясь момента, пока схлопочу сюрикены с кунаями или чего похуже. — План прост, — выдохнула я, найдя ребят и уловив их внимание, — Фуу-кун мониторит окружение, Торуне-кун пускает своих жуков, которые в идеале должны хотя бы задеть Комори-сенсея, а я накладываю гендзюцу на жуков, чтобы даже всплеск чакры нельзя было уловить. План был, честно говоря, тупым, но и мы не умели чего-то сверх своего возраста, чтобы идти в лоб со взрослым мужиком: ни хождения по деревьям и воде, ни печати Узумаки, которые преподавали в более старших классах Академии, меч мне в руки ещё не выдавали, хотя я уже задумывалась вытрясти с Изуны и это, а ниндзюцу никогда не было тем, что обычно использовали Яманака и Абураме. Наша команда вряд ли уже задумывалась в качестве силовиков. — Нужно отвлечь его, — произнёс Фуу, нахмурившись. Вот уж чьи эмоции и вправду были, как на ладони. — Придётся найти его и выйти с ним лицом к лицу. — Опасно. — Торуне сжал уголки губ, но не возразил. — Других вариантов нет. Кивнув друг другу, мы побежали в заданном Яманака направлении, при этом стараясь издавать как можно меньше звуков. Полотно гендзюцу, которое я начала плести при первом же шаге, скрыло мой шаринган и легло на жуков Торуне, которые покружили передо мной. Удивительно, но жуки Торуне, ринкайчу, не жужжали при полёте, хотя их чакра, по словам Фуу, чувствовалась. Сжав в руках по кунаю, я мягко ступила на траву, покрыв гендзюцу присутствие меня и Фуу с Торуне. Но мне это нужно было лишь для видимости того, что мы скрывались перед тем, как вступить в бой. Сомневаюсь, что Комори-сенсей не заметил нас, но он по крайней мере сделал вид, хотя всё также и продолжал быть максимально не заинтересованным. Он подпустил нас совсем близко, а после, неуловимым движением достав танто из-за спины, играючи легко отбил удар Фуу, параллельно послав пинок мне в живот, когда я попыталась подкрасться к спине. Не так уж и больно, особенно на фоне с Айкой, но неприятно всё равно. Слои гендзюцу снимались и надевались на летящие оружие одновременно с ударами, сыплющимися на спину и бока. Поняв, что сенсей повторяет связку ударов, я подстроилась и после нанесла удар кунаем прямо в шею, тот уклонился, но тонкая царапина успела украсить скулу. Удар, последовавший после этой царапины, был намного сильнее, а его отзвуки от полёта в дерево предавались онемением от самой спины и дальше. Привкус железа, мазнувший по губам, не стал сюрпризом, к тому же в глазах начало тянуть. Пора было заканчивать. Царапина на лице сенсея подарила нам с ребятами второе дыхание, и мы начали усерднее кружить вокруг сенсея. Мои удары кунаями, чередующеюся с кулаками, взмахи Фуу своим танто и сюрикены с закручивающейся леской в восприятии шарингана были похожи для меня на странный танец. Пусть я и понимала, что нам позволяли это, нарочито уступали и пропускали некоторые удары. Но их смысл был не в победе, а в отвлечении внимания. Неожиданно мужчина замер истуканом, а я, оглянувшись, увидела Фуу, вытянувшего руки перед собой и стоящего на месте, по его вискам скатывался пот, и он натужно и тяжело дышал. Выдохнув, тот вскрикнул: — Торуне, Изуми, давайте, я не смогу его удерживать! Парочка жуков, больше не скрытые гендзюцу, приземлились на открытые участки кожи и угрожающе замерли, шевеля своими усиками. Снятые иллюзии отдались в голове знатной болью, больше похожими на удары по пустому чугунку. Яманака за спиной вскрикнул и повалился на землю, тяжело дыша. Комори-сенсей же стоял на месте, сощурив глаза и по-новому оглядывая нас. — Загнанные мыши и кошку покусают, да? — протянул он, а после молниеносным движением провёл технику замены и прошёлся по каждому из нас стремительным и больным ударом. Вздох застрял в лёгких, когда меня согнуло пополам и я лбом упёрлась в землю. Дрожащими пальцами вцепившись в траву, я подняла голову и мутным зрением оглядела остальных: Фуу, и до этого уже сидящей на земле, ничком лежал на земле, Торуне держался, хотя, как и я был на издыхании, только жуки и продолжали угрожающе кружить вокруг хозяина. Мужчина присел перед нами, приложив кулак в перчатке к расцарапанной щеке, и максимально неправдоподобно растянул губы в улыбке. Такой фальшивой, неприятно-искусственной, что мне стало неприятно. — Вы как новорождённые котята, — произнёс он вдруг, пройдясь по нам льдистыми глазами, — Такие же беспомощные, слепые и тупые к тому же. Но вы меня позабавили, надо будет как-нибудь повторить. А после меня поглотила спасительная темнота.***
— Что скажешь, Мышь? — сухой голос разрезал тишину и эхом протянулся по полупустой комнате. Мужской силуэт, абсолютно ничем не отличающийся от других кроме маски и цвета глаз в её прорезях, сделал шаг вперёд, а после присел перед стариком, демонстрирующим свою нарочитую беспомощность с помощью трости и бинтов на шрамированном лице. — Они меня позабавили, глава. Не умея того, чем обычно отличаются выпускники Академии, они тем не менее попытались меня убить. — Вот так? — в мужском голосе появилась искра заинтересованности. — Ринкайчу Абураме, скрытые от меня гендзюцу Учиха, пытались использовать яд. — силуэт Мыши на этих словах склонился ниже. — Если бы Яманака удержал меня на пару секунд дольше, то у них бы получилось. Мужчина напротив сощурился, крепче сжав трость, а после отвернулся от Мыши. Пробарабанив пальцами по столу и задержавшись взглядом на одном из документов с фотографией, на которой было типично-породистое лицо девчонки из Учиха, тот произнёс: — Чья была идея? — Изуми Учиха. Услышав имя, старик замер, а после его глаза алчно блеснули от проскочившей идеи. — А остальные? — Даже не возразили, глава. Оглядев ещё два документа и придвинув те ближе к себе, старик расчётливо прошёлся по подробным строчкам, собранными его подчинёнными. Пусть и на клановую территорию, особенно Учиха, проникнуть практически не удавалось, но и знаний, собранных за их пределами, вполне хватало на данный момент. — Все трое твои. — наконец произнёс тот после раздумий. — Чтобы в течение года они стали достойными претендентами в Корень, Мышь. Устное согласие действующему главе Корня, Шимуре Данзо, даже не требовалось. Он прекрасно знал, что подчинённый выполнит всё в лучшем виде.***
Пусть я жаловалась на непроходимую боль в мышцах и скрип нервных окончаний в голове от тренировок Изуны и избиений Айки, но это было детским лепетом по сравнению с тем, к чему нас принуждал Куро Комори практически каждый день. Он подробно и абсолютно сухо разобрал наши ошибки, при этом приведя довольно несколько более разнообразных способов его убийства. А после, прямо заявив о наших отсутствующих навыках принялся нас изощрённо учить. — Слова довольно часто проходят мимо детских ушей, но язык боли должен вам быть более понятен, верно? Он не переучивал нас тайдзюцу, оставляя клановые стили, но он делал стойки уверенее, удары сильнее, вкладывал в нас понятие грязных приёмов, поощрял если мы их использовали. У нас привычные кунаи и сюрикены сменились на танто, абсолютно такое же как у сенсея. От этого начали болеть не только ладони, но и ныть предплечья. Заживляющая мазь расходовалась катастрофически быстро, а мои расходы в основном стали учитывать только её. А уже иногда подумывала об изучении трав, чтобы в дальнейшем делать мазь самой, но эта идея так и застыла на стадии обработки. Комори-сенсей сказал, что ирьениндзюцу мы также изучим, так что в самостоятельном изучении я пока не видела смысла. Тело напоминало страшную раскраску, состоящую из фиолетовых, зелёных и желтоватых тонов. Смотреть в зеркало было неприятно, но семимильные результаты, которые достигались с толковым учителем, были для меня в более важном приоритете. Можно сказать, что я испытывала странную волну эйфории от осознания, что мои навыки, которые я изначально считала отвратительными, начали раскрываться в более лучшем свете. Айка, после назначения официального сенсея, прекратила тренировать меня, к моей же радости. Она стала чаще и дольше задерживаться на работе, а то и вовсе уходила на миссии, так что дом и вправду надолго пустовал. Мне даже удалось обнаружить слой пыли на кухонном столике, когда я, придя поздно вечером после изнуряющей тренировки, нашла лишь записку с парой слов. Моих сил тогда хватило лишь на помывку, пару бутербродов и постель, к которой тянуло со страшной силой. Радовало, что ближайшие несколько недель были более свободными из-за миссии сенсея. Мы с Торуне и Фуу дружно решили сделать выходной на пару дней, чтобы более-менее отдохнуть, а после встретиться с новыми силами на закреплённом нами тренировочном поле. Утром, сидя в убранной кухне и медитативно помешивая свежезаваренный чай, я впервые за долгое время с наслаждением просто попивала чай. Мне не грозили дополнительные несколько кругов вокруг поля, меня не подгоняло присутствие Айки в доме, из-за которого я могла по несколько часов зависать в маленьком садике на заднем дворе или и вовсе идти к Кагами-сану, чтобы просто помедитировать в тени высокого сливового дерева, пока мужчина тренировался в каллиграфии. В последний месяц я и вправду к нему не заходила толком, только заскакивала на пару часов, чтобы вместе выпить чай с купленными сладостями в лавке Кику-сан. Задумчиво покручивая влажную прядь на пальце, я вспомнила, что так-то почти ни с кем и не виделась с окончания Академии. Позже всё-таки стоит встретиться с Итачи и Кином, еще заскочить в полицейский участок и побаловать Кагэна и Кимеко сладостями с клановых лавок, да и стоит узнать про архив. Мне нужны были свитки с гендзюцу, на одной фантазии и тренировках Изуны я далеко не уеду. Тетрадь, исписанная убористым почерком неизвестного мне человека, та самая, с помощью кототорой я заключила сделку с Изуной-тэнгу, лежала на столе и подвергалась более тщательному изучению. Я всё-таки вспомнила про печати Узумаки или их модификации, которыми были исписаны страницы. Ещё тут было что-то про владение шаринганом, его изучение, отчего мне становилось немного неуютно. Это не было похоже на владельца шарингана, те совершенно не изъяснялись настолько по-научному, так въедливо и топорно. Учиха больше отдавались ощущениям, вроде «делаешь и всё», а тут будто писал не владелец шарингана. Хотя несколько его выкладок были любопытными. Задумчиво покачивая ногой, я покатала оставшийся на тарелке помидор и, вздохнув, съела его. Стоило пойти за продуктами и заглянуть в ящик с деньгами, которые для меня периодически оставляет Айка. Ещё предстоит заняться стиркой и залаткой одежды, которая порядком износилась за этот месяц, — зашить пару дыр я могу. Тоскливо смотря на сиротливый сарафан, незнамо как затесавшийся в шкаф, я фыркнула и сняла его с вешалки. Тёмно-фиолетовый, на толстых бретельках, с длиной ниже колена, с тёмной рубашкой с длинными и широкими рукавами и сужающуюся под самое горло, — тот показался мне даже красивым. Скрыв ноги, бывшие в синяках и царапинах, под слоем бинтов, и нацепив сандалии, в кои то веки с открытым носком, я, положив деньги в подсумок, закрыла за собой подсумок и решила сначала пройтись по клановым лавочкам. Привычная коса покачивалась за спиной подобно маятнику, пока я переходила с одной лавочки на другую. Почему-то хотелось сварить привычный для себя когда-то сырный суп, из продуктов для которого дома были только картошка и лук с морковью. Грибы и пару пачек плавленого сыра, который всё-таки существовал в этом мире, легли в сумку. Нужны были еще овощи с парой фруктов, да и мясо или какой-нибудь фарш стоило прикупить. Вздохнув от веса сумки, я поудобнее прихватила её и, остановившись взглядом на чайной лавке, не смогла удержаться, чтобы не взять ещё пару пакетов, хотя он-то дома никогда не заканчивался. И я, и Айка питали обоюдную любовь к заварному чаю и такую же антипатию к пакетам. Продавец за этой лавкой сегодня, молодой паренёк лет двадцати, который периодически подменяет свою тётку. В войне он потерял левую руку, своих родителей и одну из младших сестёр-двойняшек, также он является одним из внучатых племянников Нака Учиха, которого частенько можно увидеть за прилавком, но оба предпочитают игнорировать факт своего близкого родства. — Доброго дня, Ацуши-сан! Тот, разбирая одну из коробочек, обернулся и улыбнулся на мне, положив локоть на прилавок. Пожалуй, удивительным было то, что он не растерял способность улыбаться вообще после всех своих потерь. — И тебе привет, Изуми-чан. — фыркнул он. — Неужто у вас дома закончился чай? Ни за что не поверю, вы с Айкой-сан заходите сюда чаще остальных. — Преувеличиваешь, Ацуши-сан. — закатила глаза, не пряча смешок, сорвавшийся с губ. — Что у тебя тут? — Как обычно, ты и сама неплохо знакома с местным ассортиментом. Удивительно, но тонкая душевная организация Изуны требовала, чтобы я умела разбираться во вкусах чая, тот даже очень даже не прозрачно намекал на умение ввести чайные церемонии, которые в обществе высоко ценились и считались чуть ли не искусством. Тот несогласно фыркал, но говорил, что и мне в своё время понадобиться уметь это делать. — Что твоя мать, в своё время категорически отказывающаяся от чайных церемоний, что ты, даже не соглашающаяся подумать над моим предложением, одно сплошное разочарование, а не злополучные потомки. — оскорблённо фыркнул тэнгу, прежде чем махнуть крыльями, и в лучших чувствах метнуть в меня огненный шар. — Ты серьёзно? — шокировано вскрикнула я, отскочив от шара, — Я не отказываюсь, но ты не думаешь, что первостепенная задача для меня выживание, а не умение, достойное какой-нибудь химе! — Одно другому не мешает, развивай многозадачность, Изу-чан! — и в меня полетел новый шар, впрочем, уже ожидаемый. Тут была и сенча, собранная под палящими лучами солнца; и осенняя банча, созданная из грубых и нижних листьев; и матча, которую ни в этом, ни в прошлом мире, я не смогла оценить, хотя она и бодрила не хуже кофе; и кокейча, берущая своё начало из перемолотых листьев зелёного чая; порадовала глаза кабусеча, которую в отличие от сенчи собирали не на солнце, а в тени, из-за чего та приобретала сладковатый вкус с ореховыми, цветочными и травянистыми нотами и фруктовой кислинкой; гёкуро, который считался более дорогим чаем из-за трудоёмкого процесса сбора и обработки, привычно было сложно увидеть, тот обычно быстро раскупался женой главы или старейшинами; ходзича, похожая на чёрный чай, хотя делается на основе зелёного, листья обжариваются при очень высокой температуре и после приобретают ореховые и карамельные нотки; увидела я тут и генмайчу, главное отличие которого от остальных было в присутствие в заварке коричневого жареного риса, тот, по ностальгическим словам Изуны, считался чаем то ли бедняков, то ли монахов; кукича, похожая на травяной сбор из-за наличия не только листьев, но и веточек; кажется, была и камаирича, обжаренный чай, готовящийся на поддонах или в больших котлах. В более редких сортах чая я уже не разбиралась, да и нынешнему уровню познаний была обязана Изуне, который настаивал хотя бы на этом. Позже, зная его, он обязательно вернётся к чайным церемониям. На плечо легла ладонь, опалившая кожу даже сквозь одежду ласковым огнём, а после забрала из рук пакет. Нарочито охнув от тяжести, меня развернули за ту же руку лицом к себе и заставили повертеться вокруг себя, отчего сарафан раскрылся во всю ширь. — Шисуи, что ты делаешь? — со смехом произнесла я, наконец, посмотрев в лицо довольному мальчику, глаза-обсидианы которого блеснули в лучах весеннего солнца. — И вот так ты меня встречаешь после месяца отсутствия? — надул тот губы, а после мазнул взглядом по чайной лавочке. — У вас дома что, закончился чай? Услышав смешок Ацуши, прикрывающего длинным рукавом своё лицо, я закатила глаза и насмешливо фыркнула. Право слово, какой же чаеманкой я выгляжу в глазах окружающих. — Ацуши-сан, кабусеча и ходзича, пожалуйста. — произнесла я, а после, повернувшись к мальчику, всё также нарочито дующимся на меня, добавила, — Ты голоден? — Не особо, но для твоей готовки могу сделать исключение, ты же знаешь. — хмыкнул он, забирая чайные мешочки, пока мне оставалось только хлопать глазами. Благо дал заплатить самой, а то было бы совсем неловко. Ками, какой же он воспитанный, не устаю благодарить влияние Кагами-сана на него. — Ты подхалимничаешь. — улыбнулась я, идя рядом с ним. Тот фыркнул и, склонившись, показал мне язык. Шисуи опять вытянулся: за все годы знакомства он неизменно возвышался надо мной, хотя я даже и не думала пытаться нагнать его. Он вроде и в будущем обещал быть знатной каланчой. Низенькая калитка, бывшая здесь больше для видимости, скрипнула и пропустила нас двоих. Попросив Шисуи поставить пакет на кухню, я заскочила в ванную и развесила влажные, после закончившейся стирки, вещи на сушилку. Неудобная рубашка с длинными рукавами мешалась, поэтому я сменила её на футболку без привычного кланового ворота. Зайдя на кухню, я удивлённо застыла, застав Шисуи за задумчивым перекладыванием овощей в холодильник. — Айка-сан, так понимаю, на миссии? — произнёс он, смотря на пучок укропа в руках. — Да, поэтому за готовку и отвечаю я. — ответила я, забирая из рук оставшиеся продукты, — Поставь воду в кастрюлю, будь другом, а? — Без проблем, — кивнул тот, а после застыл, смотря на…мои руки. Как назло, решила под рукавами их не бинтовать, а, сменив футболку, привычно не обратила внимания на раны. — Это что такое, Изуми? Досадливо поморщившись, я почесала щёку: — Тренировки с новым сенсеем проходят более…интенсивно. — от волнения даже такое слово вспомнила, что уж. — Комори-сенсей очень тщательно подходит к нашему обучению, пытаясь закрыть наши пробелы, и мы с сокомандниками… — Погоди, какой сенсей? — недоумённо перебил он меня. — Так меня же месяц назад из Академии выпустили, как и Итачи, — видя вытянувшееся от удивления лицо, добавила я, — Ты что, не знал? Тот покачал головой, а после вздохнул и потянул меня за руку к столу. Усадив за него и вытянув мои руки пред собой, Шисуи с грустью посмотрел на мои руки, исписанные синяками, как детской раскраской. Захотелось сжать кулаки, спрятать руки за спину, чтобы он не смотрел на них такими больными глазами. Иногда его покровительское отношение превышало все нормы, но против его заботы я никогда и не могла возразить. Шисуи снова вздохнул и полез в свой подсумок, чтобы поставить передо мной до тошноты знакомую баночку с заживляющей мазью. — Слушай, у меня есть точно такая же, ни к чему тратить свои запасы. — нахмурилась я, автоматически потянув руки на себя, чтобы встать и пойти за заветной баночкой. На что Шисуи ответно нахмурился и потянул меня обратно, и, задержав взгляд на лице, ответил: — Сиди уж, — цыкнул он, — Если я хочу потратить их на тебя, то я это сделаю, несмотря на твои возмущения. Недовольство, вспыхнувшее во мне, тут же погасло. Мне оставалось только выдохнуть и вытянуть руки к нему. Он ведь с самой первой наши встречи таким был: c комплексом героя, подталкивающим его заботиться о неизвестной девчонке, лежащей на холодной земле. Солнечный свет вспыхнул по всей кухне, и Шисуи, сидящий спиной к окну, показался вдруг окружённым его ореолом, сосредоточением золотисто-оранжевых тонов. Смольные кудри склонившейся ниже головы, чтобы как можно внимательнее замазывать зудящие царапины, стали иссяня-чёрными в лучах света. Нахлынуло вдруг желание то ли подёргать его за них, то ли ласково пробежаться по волосам. — Рассказывай. От его тона, в котором явно проскальзывало желание меня слушать и слышать, стало настолько хорошо и приятно, что я улыбнулась. Какой же невообразимо хороший и добрый. — Ну слушай, когда я родилась, планеты выстроились в ряд, а звезды, подчиненные своей небесной логике, загорелись, выстраиваясь в позу… Лицо Шисуи сначала удивленно вытянулось, а после загорелось, оставляя на щеках и ушах забавный румянец. Раздраженно вздохнув, тот коротко и осуждающе сказал: — Изуми! Сдержать смех мне не удалось, как и ему свой.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!