Просто детская любопытность.

День был долгий, утомительный. Ребёнка оставили с бабушкой и дедушкой – в те годы это было обычным делом. Ей было три или четыре года, но в памяти всплывал тот день, когда она чувствовала себя ещё младше, совсем крохой. Она помнит свой свитер – белый в коричневую полоску. Такой уютный, тёплый, будто созданный, чтобы в нём ощущать себя в безопасности. В тот день кто-то умер в деревне. Бабушка и дедушка отправились на похороны, взяли её с собой. Она смотрела по сторонам, большими глазами хлопала, поворачивала свою светлую макушку во все стороны, не понимая, почему так много людей, почему взрослые такие серьёзные, почему воздух будто бы тяжёлый, глухой. А потом дед забрал её домой. Отнёс в дом, положил на печь, укрыл, чтобы она уснула. Но сон не пришёл. Пришёл он. Сын сестры её отца. Старше всего на пару лет, может, ему было пять или шесть. Он завёл странную игру. Сперва просто показывал что-то, смеялся, шептал, чтобы было тише. А потом потянул её свитер. Она замерла. Не понимала. Но дети всегда познают мир по-своему. Он стянул свою одежду, показал что-то, чего у неё не было. Она не осознавала, странно это или нет. Просто чувствовала, что это какая-то тайна. А потом, в спешке, чтобы никто не увидел, натянула обратно свитер. Торопилась так, что надела его наизнанку. Она не знала. Услышал ли отец? Понял ли он? Или просто спал, не подозревая, что в детской тишине происходит нечто, о чём потом будут вспоминать всю жизнь? Прошли годы, но тот день иногда возвращался к ней, как старый, не до конца стертый набросок в памяти. Она не знала, почему вспоминала это. Может, из-за странного ощущения неловкости, которое тогда не осознавала, но которое теперь настойчиво стучалось в её мысли. Тогда, ребёнком, она не поняла, что произошло. Просто игра. Просто детская любопытность. Но с возрастом пришло осознание. Теперь, вспоминая ту сцену – печь, тепло одеяла, торопливые движения рук, свитер, надетый наизнанку, – она задавалась вопросом: почему ей так не по себе? Может, потому что она не выбрала этого? Может, потому что в тот момент почувствовала себя не ребёнком, а кем-то другим – уязвимой, непонимающей, чуждой самой себе? Она не помнила, что было дальше. Вошёл ли отец? Подозвал ли к себе, спросил ли что-нибудь? Но никто никогда ничего не сказал. Только в её голове остался этот свитер – белый, в коричневую полоску. И странное чувство, которое она до сих пор не могла объяснить. Годы шли, и воспоминание о том дне оставалось где-то на задворках сознания. Оно не всплывало часто, но иногда накатывало – внезапно, без предупреждения, словно ветер, принесший с собой старый запах, старое ощущение. Она не знала, что именно тревожило её больше всего. Было ли это детским непониманием? Или тем, что никто тогда не обратил внимания? Она пыталась забыть. Но всякий раз, когда среди вещей случайно находила свитер, похожий на тот, что был в тот день, внутри что-то неприятно сжималось. Она ни с кем не говорила об этом. Однажды она всё же задала вопрос матери, осторожно, вскользь, без конкретики: — А я в детстве… часто ходила в одежде наизнанку? Мать задумалась, улыбнулась, словно это был милый, невинный вопрос, и кивнула: — Ох, конечно. Ты всегда была такой торопливой, вечно что-то надевала не так. Ответ должен был её успокоить. Но почему-то не успокоил. В тот день, в том доме, на той печи, было нечто другое. И чем старше она становилась, тем отчётливее понимала: что-то в той “игре” было неправильным. Но было уже поздно спрашивать, поздно разбираться. Оставалось только жить дальше. И стараться не вспоминать.