***

В спальне Дециана, той, что ему выделили при поместье Атрау, было одновременно стыло и душно. Особенно по ночам. От холода хотелось забраться под одеяло с головой — такой ребячливый жест, но одеяло нестерпимо давило на грудь, словно даже неодушевленный предмет считал, что ему лучше погибнуть. Но Дециан жаждал жить. Вопреки всему. И именно из-за этого трусливого желания Мерцелла была еще жива. Мерцелла… С их самой первой встречи он убивал ее. Каждую проклятую ночь. По утрам же Дециану хотелось кричать, будто крик мог принести освобождение. Но этот звук лишь потонет в пустоте. Этот звук лишь даст еще один повод презирать себя. Он убивал ее десятки раз. Десятки изощренных раз. Стрелял ей в грудь; оставлял у отравленных вод лесного озера; сжимая будто в объятиях, перерезал горло; одним точным движением сворачивал тонкую лебяжью шею; пробравшись в спальню, душил во сне подушкой… Из ночи в ночь подсознание подкидывало все новые и новые варианты. Помимо смерти, сны объединяло еще кое-что. Мерцелла всегда умирала безмолвно, лишь тихонько вздохнув. И в последний момент, перед пробуждением, Дециан видел ее застывшее лицо, на котором не было ни гримасы ужаса, ни ненависти, ни мольбы, а только одно — непонимание. Распахнутые остекленевшие глаза с нежным укором смотрели на него. Он вновь убивал ее. И Дециан просыпался в холодном поту, с бешено стучащим сердцем. Все было слишком реально. Из раза в раз. Садился в постели, сжимал голову, молил богов, в которых не верил и не имел никакого права верить, чтобы прошло наваждение. Чтобы кончилась эта пытка. Быть может, боги все же вняли мольбам своего запутавшегося блудного сына. Потому что в какой-то момент сны изменились. Мерцелла больше не смотрела с подозрением, не пыталась убежать, не умирала безмолвная от его руки. Она ждала его в оранжерее, счастливо и будто бы искренне улыбалась, говорила с ним о тысяче всяческих мелочей. Позволяла себя обнимать — хотя нет, не так: она сама доверчиво жалась к его груди, ища понимания, моля о ласке. Однажды даже, сорвав какую-то травинку, игриво прошлась ею по его лицу, задержалась на губах, даря щекотное прикосновение… И Дециан просыпался счастливым, но счастье его рассыпалось осколками о реальность. Мерцелла не такая, наверняка, не такая, но словно в противовес себе, представлению о своей серой, заплутавшей во мраке душе, о своем покрытом шрамами теле, Дециан создавал из Мерцеллы идеал. Чистую, добрую, безызъянную — точно творение искусного скульптора. После дня аукциона сны изменились вновь. Нет, Дециан, конечно, не вспоминал, насколько длинные и красивые у Мерцеллы ноги, обнаженные в тот вечер из-за нелепого по прихоти Лайса наряда. Дециан даже не рассмотрел их особо — из уважения к ней. И, конечно, не думал, всеми силами не думал, насколько приятно было бы прикоснуться, закинуть их себе на плечи, провести руками до аккуратных коленей, а потом выше, лаская кожу, повторить путь губами… Нет, он точно не думал о таком. Тем более во мраке своей-не-своей спальни. Он же не какой-то там мальчишка. Он видел немало красивых женщин. Что ж, ложь всегда была его грехом. Теперь Мерцелла ждала его в подводной комнате, откинувшись на диван в форме ракушки, всегда представлявшийся Дециану нелепым. Правда теперь, во сне, диван стал казаться ему весьма симпатичным. Мерцелла счастливо улыбалась, изящным жестом призывая подойти ближе, усаживала рядом с собой. Вновь улыбалась, но уже как-то лукаво, брала со столика небольшую коробочку, вертела ее в руках, что-то говоря, открывала. Внутри были конфеты. Она доставала одну, чуть мешкала и немного робко подносила к его губам. И он был готов поклясться, что никогда не ел ничего вкуснее — сон, проклятый сон, передавал даже вкус. Во втором подобном сновидении на очередной конфете Мерцелла, дразнясь, лишь мазнула шоколадкой по его губам и отправила себе в рот. Звонко засмеялась. Его же бросило в жар — и он поцеловал ее, обрывая смех, жадно проникая языком в рот, слизывая сладость: конфеты и ее самой. Она не отстранилась, не попыталась вырваться, хотя реальная Мерцелла должна была бы так сделать. Но и реальный Дециан никогда бы не повел себя так, не посмел бы. Он рывком поднял Мерцеллу, сажая на свои колени. Довольной кошкой она жалась к нему — ближе, ближе, ближе… Стонала от поцелуев, что спускались от губ вниз по шее к тонким острым ключицам, к ложбинке между грудей, обнаженной из-за выреза платья; от, возможно, слишком требовательных прикосновений к талии, бедрам; от слов, что шептал он ей в заалевшее от смущения ухо. Ерзала на коленях, желая большего. Сама потянулась, отстегнула плащ, с тихим шуршанием скользнувший на пол… И Дециан проснулся с бешено стучавшим, как и прежде, сердцем; но стучало оно уже по другой причине. Тем серым утром, умываясь ледяной водой и ненавидя себя особо сильно, Дециан поймал свой взгляд в зеркале ванной комнаты. Коварное освещение подчеркнуло тонкие нити шрамов, темные точки веснушек, проступавшие под глазами синяки, но хуже всего было другое. Светлокожий, рыжеволосый Дециан краснел совершенно не красиво: румянец расцветал на коже неровными красными пятнами, будто ожогами. Вот и сейчас они еще не успели сойти с лица после сна, и он с трудом сдержал в себе желание разбить зеркало. С каким-то извращенным удовольствием, удивив сам себя, подумал, внезапно о Мейо. Если, скорее уж — когда, этот надменный принц узнает о том, что Дециан должен был убить Мерцеллу, сколько последний проживет? Сутки или все же меньше? Да и к лучшему оно будет, к лучшему — Дециан почти верил в это. В конце концов, что он мог предложить девушке, в которую, похоже, влюблялся? Ничего. В своих глазах он был до непростительного жалок. После Большой Охоты и крушения климатической установки прошла лишь одна ночь. Но сон снова поменялся. Он, как и раньше, сжимал Мерцеллу в объятиях, покрывал ее лицо поцелуями. Шептал слова, что не вспомнит на утро. Внезапно гибкой змеей Мерцелла извернулась в его объятиях. Он даже не успел ничего осознать, не почувствовал боли, лишь, опустив взгляд, увидел кровь, тонкими алыми нитями стекавшую по клинку, воткнутому ему в грудь ее миниатюрной рукой. В ее глазах не было ни боли, ни страха, ни жалости. Лишь затапливающая нежность. Он попытался вдохнуть, что-то сказать, но вырвался лишь хрип. А дальше была темнота и звук: словно падали на пол осколки фарфора. И он знал: то, пойдя трещинами, рассыпалась на его лице проклятая маска гидры. На тысячи кусков. И Дециан проснулся со звенящей пустотой в голове, с легким сердцем, точно он не умер во сне, а прошел через чистилище. Лежа в развороченной после беспокойного сна постели, Дециан прикрыл глаза и поклялся рассказать Мерцелле всю правду. Отныне нож будет только в ее руке.