Попробуй разгадай

Все, кто его знал, не смел произнести ни слова о нем, был осторожен, предаваясь ностальгии, чтобы ни единой мысли не проскользнуло. Он был местом тишины для всех. — Бакубро, а если бы я протянул тебе стакан своей крови и своё сердце, что бы ты взял первее? — Блять.. я отключу тебе интернет. — Ну, бро В глазах играли искры, свойственные только ему, и Бакуго загорался только от них. — Кровь. Потом сердце. Влил бы кровь обратно в сердце и впихнул бы тебе в грудину, а потом по затылку дал бы. — Что-то ты какой-то неромантичный — Ты тоже не в мед вузе, чтобы такие подкаты придумывать — Да это не подкат, там вроде при выборе человека сначала сердца он является самым преданным и.. я забыл, ладно, Ашидо пугает меня с этими девчачьими проверками и странностями — Какой бред. Зачем мне что-то выбирать? Что сердце, что кровь бесполезны без друг друга, а если они находятся отдельно от тела они тем более нахер не нужны. Даже на черном рынке не продать — Может ты и прав, надо всё таки узнать что это означает — Вот иди и узнавай, я из-за тебя режим уже сбил Катсуки скрылся в комнате, а он сидел на балконе — И тебе спокойной ночи У него черные волосы, зататуированный белок и кривая улыбка — Бро, у меня мурашки от твоей лыбы! — Заткнись, туполицый. — Ты правда перерождение сатаны.. В свои.. осечка. А ты.. осечка. Помню.. осечка А иди-ка ты к черту! Таких взрывов Япония не слышала давно. Кислота проедала всё без исключений. Молнии бушевали как не видел никто и никогда. Устояло лишь чудовище, сошедшее горгульей с парижского собора,то, что было их целью. И всё равно было слишком тихо для такой битвы. Она могла бросаться на шею Бакуго, укладывать волосы Каминари, целовать в щеки Ханту. Она могла, но не делала, они же хранили молчание. Они сами красили друг другу ногти, ходили на шоппинг, собирались в коттедже. Они были громкими настолько, что их услышал бы глухой старик. Они не умели делать вид хотя бы для себя. Он мог бы взорвать лицо Каминари, он мог бы послать Ашидо, он мог бы есть острые чипсы с Хантой. Он мог, но не делал. Они же хранили молчание. Они были тихими в час ночи настолько, что даже сверчки постеснялись бы трещать. Они не умели делать вид и не делали, но они бы не увидели, темно же, а солнца нет. Он не говорил, хотя было столько всего, что можно сказать, столько спеть, пролепетать, промычать, передать. Он не слышал, хотя рядом было столько истошных воплей, столько хруста костей, рыданий, последних вздохов, падений А двигался лишь по наитию. Обломки, падающие ему на спину были проигнорированы настолько жестоко, что рассыпались в пыль Но лишь один кусок бетона был ему помехой. И ему он свалился прямо на грудную клетку, когда укрепление сходило с него, а его тело угасало под частью заброшки. Жаль лишь то, что были силы на слова. — Мина, я так и не понял что означает если человек выберет кровь, а не сердце. Но Кацуки смог забрать всё, не оставив выбора мне. Прошу, не выкидывай его, оно и так бесполезно, кровь-то я всю вылил. Киришима Эйджиро проиграл. И времени на реванш у него не хватило. — Мидория сенсей, это же выдумка? Зелёные кудри убраны за ухо, а учитель лишь улыбнулся. — Конечно, дети. Не переживайте. Книжка захлопнулась, поднимая пыль и выбрасывая пожелтевшую от времени фотографию. Два подростка, зелёных и неопытных корчили друг другу рожецы. А подпись, выведенная каллиграфическим почерком, гласила "Они всё равно потом поругались, ведь мышц лица не хватило, чтобы выразить своё возмущение. В этой молчанке проиграл Киришима. 3:0 в пользу Бакуго." Ноль зачеркнут и сверху приписана единица. Небрежно, будто в порыве эмоций. — Ты знаешь, как меня раздражает то, что я проигрываю! — Ну не тебе же всё время побеждать! — Ты жульничал! — Неправда! И вообще, отыграешься ещё. В уголке обложка самодельной книги пестрила нацарапанной, фразой "Уже никогда". Вряд-ли она должна была привлекать внимание, но по закону подлости, бросалась в глаза . После чего она вновь была поставлена в самый дальний уголок полки. Ровно до начала нового геройского курса. История о Киришиме Эйджиро, о долгожданном сыне,дорогом друге, примерном ученике и любимом человеке, навсегда останется в сознании каждого поколения героев, но только как сказка. И смысла в этой истории мало, неопределенности много, а скорби больше, чем мирового океана. Красный бунтарь не дожил до двадцати, Кровавый бунтарь не прожил и года. А Кири — остающийся всегда именно таким, ласковым и родным — будет жить в этой книжонке вечно.