Часть 1

      Наверное, всё так и должно было случиться. Особого удивления не было – вернее, было, но лишь поверхностное. Её мозг не понимал, как это случилось, но глубоко внутри Николь знала: всё так, как и должно было быть. В конце концов, Киса всегда маячил где-то на периферии её жизни, был её константой. Он был глупыми шутками, выкрикнутыми невпопад посреди урока; он был громким смехом в школьных коридорах; он был ехидными подколами, заставляющими её злиться и огрызаться, чего она себе никогда не позволяла с другими; он был молчаливой фигурой, неустанно смотрящей на нее во время выступлений в актовом зале, когда у нее тряслись руки и подкашивались коленки; он был альбомом для рисования и набором карандашей, завернутыми в блестящую упаковку и отданными ей прямо в руки у ворот школы в день её рождения в четвертом классе. И много чем он еще был, на самом деле. Киса неизменно оказывался где-то рядом, а осознала Ника это только сейчас.       Казалось, все существующие звезды, что видны сквозь окно, сошлись лишь для того, чтобы их столкнуть. Чтобы она по дурости, ведомая его же словами («Ты так, мелочь, всю жизнь пропустишь, если будешь бояться вздохнуть не так»), решилась прийти на тусовку. Чтобы он её выцепил среди толпы подростков и зачем-то взял на себя роль того, кто приглядит за непутёвой девочкой, не умеющей пить и боящейся танцевать под оглушающую музыку. И чтобы она, эта непутёвая девочка, хвостиком за ним побежала на балкон, куда он вышел покурить.       И вот теперь они, находясь практически бок о бок, смотрят на эти самые сошедшиеся звезды и огни города вокруг. Вернее, это Киса смотрит, выдыхая сигаретный дым в открытое окно и опираясь локтями об оконную раму. А вот Николь, сидящая позади него на узеньком подоконнике окна, соединяющего комнату и балкон, смотрит на него. Видно не слишком много – растрепавшиеся кудри, слившиеся с темнотой вокруг, поблескивающую металлическую серёжку, да руку, держащую меж длинных пальцев сигарету. А руки у него не удивление изящные, несмотря на частенько сбитые костяшки и мозоли от гитары на пальцах. – Долго ещё во мне дыру прожигать будешь? – его голос в повисшей между ними тишине звучит неожиданно громко, заставляя её дернуться. – Я не смотрю даже... на тебя, – и хочется самой себе врезать за то, как неуверенно и неправдоподобно это прозвучало. – Ага, так я и понял, – насмешливо тянет он, слегка поворачиваясь, пока его губы растягиваются в привычной ухмылке. – Смотри, сколько влезет, мелочь. Ты не первая, кто не может взгляд отвести. – Придурок ты, – настроение тут же портится. Думать о том, что он мог вот так же стоять с кем-то ещё, почему-то оказывается неприятно.       Не то что бы это было новостью – о его похождениях, наверное, только глухой не слышал. Киса был красивым, очаровательным и совершенно наглым, умело играющим роль "плохого парня", которая явно заходила девчонкам. Ему нравилось внимание, и он получал его с лихвой.       Но Николь это не трогало, совсем нет. И также её и не трогал увиденный часом ранее его танец с неизвестной ей девушкой. Они откровенно прижимались друг к другу, плавно двигаясь в такт музыке, и, кажется, даже собирались поцеловаться. А потом он заметил Нику, а она, пойманная с поличным, тут же отвернулась, так и не узнав, что было дальше. – Ревнуешь? – он, оставив окурок в стоящей рядом пепельнице, поворачивается к ней, ухмыляясь всё шире. – Ещё чего. Не дождешься. И правда, с чего бы ей ревновать? Ведь он ей совсем не нравится. Не нравится же?.. ***       «Какая же она хорошенькая», – пронеслось непрошенной мыслью в голове, пока он рассматривал лицо Ники в слабом лунном свете. Кисе всё-таки удалось подтащить её к открытому окну, в которое он курил всего минут десять назад. Ника поначалу упиралась, непонятно почему шарахаясь от него, как от огня, но в конце концов (только после того, как он отошел на пару шагов) устроилась на месте, которое ранее занимал он.       Наконец успокоившись, она рассматривала ночное небо, уперевшись руками в подоконник. Слабый лунный свет вперемешку с отсутствием городского освещения – лампа на крыльце дома напротив перегорела – творил с ней что-то невероятное.       Ника всегда казалась ему красивой. Причем какой-то по особенному красивой. Конечно, как и на любую другую симпатичную девушку, ему хотелось смотреть на неё. Но вот чтобы прям наблюдать, разглядывая малейшие изменения в лице – такого обычно он за собой не замечал. Да и зачем ему пытаться? Изучать девчонок, с которыми он проведет всего один вечер – дело бесполезное.       Но Нику, вопреки всему, изучать хотелось. Он знал, какая она бывает, когда злится – выводить её из себя у него получалось особенно хорошо. Знал, как она смеется, и даже различал смех наигранный и настоящий. Знал выражение её лица, когда она чем-то расстроена и вот-вот разревётся (в такие моменты он частенько мог сморозить какую-нибудь глупость, чтобы она вместо слёз хотя бы глаза закатила на неудачную шутку). А еще он знал, что она любит книжки в цветастых обложках, что у них схож вкус в музыке, что она никогда не выходит из дома без кучи браслетов и что почему-то не любит вещи с короткими рукавами. Знал, как она разговаривает, когда ей действительно что-то интересно – она становится громче, начинает жестикулировать, а глаза будто бы загораются.       Он столько лет наблюдал за ней издалека, что, казалось, всю уже выучил. Но когда они действительно начали общаться, когда она стала приходить время от времени на базу вслед за Иной, когда постепенно открылась ему, Киса вдруг понял, что совсем её не знает. И теперь его наизнанку выкручивало желанием понять её, залезть в голову, узнать, чем она живет и что думает, каждый раз смотря на него этим своим натурально оленьим взглядом.       И Ника ведь тоже тянулась к нему, он видел это. Иначе стала бы она слушать его, стала бы приходить на тусовку, стала бы, в конце концов, по пятам за ним ходить весь вечер?       А ей бы от него бежать. Далеко, без оглядки, чтобы он, всеобщее разочарование, не испортил её. И сам он не идиот – понимает, что её надо прогнать. Нике же лучше будет, если он ей больно сделает, если отстранит от себя. Ему с ней рядом не место. Кто угодно был бы лучше.       Вот только никого он не подпустит к ней.       Гребанный эгоист и собственник – только так он мог и назвать себя. Она уже была «его», была тем, что он был готов охранять, словно сторожевой пёс. Надрессированный, готовый кидаться на любую угрозу. И он, видимо, совсем уже пропал, раз признаёт это. – Спасибо... – тихий голос Ники вернул его в реальность. – Ну, за то, что не кинул тут. – Куда б я делся? Ты же как... щенок брошенный там стояла. – Ну спасибо... – и вопреки обиженному тону тихо смеется, поглядывая на него краем глаза. Осторожно, будто действительно верит, что он не заметит. И ради общего спокойствия он не комментирует её очевидный взгляд. Дает возможность расслабиться – ей, вечно напряжённой, это просто жизненно необходимо.       Слова закончились. Всё намекало на то, что им пора покидать балкон, стеклянной дверцей отрезавший от толпы где-то в глубине дома. Однако, уходить не хотелось.       Уйти – значит прервать устаканившееся между ними спокойствие, потерять эту связь, что он весь вечер устанавливал. Один глупый комментарий, неуместная шутка от любого пьяного идиота – и весь его прогресс слетит к чертям, вернется к начальной точке.       А потому, в попытках придумать повод задержаться, он вновь нащупывает помятую пачку в кармане. Осторожно пристраивается рядом, чуть подталкивая Нику плечом, и снова высовывается в окно. Та сдвигается в сторону, порываясь отойти. – Да не шарахайся ты, не укушу. Если не попросишь, – с этими словами губы растягиваются в довольной ухмылке. Он не смотрит на нее – поджигает сигарету – но даже так прекрасно знает, какое у нее сейчас лицо.       В голове с точностью до малейших черточек рисуется портрет ее лица, смущенного и недовольного. Она всегда так реагирует на его подколы: краснеет по-детски и кусает губы в смущении, пока в глазах искрится раздражение. Хотя, думается ему, помимо возмущения в зелени её глаз он выхватывает и нечто похожее на довольство.       Глубоко затянувшись, он с выдохом выпускает дым в окно, поворачиваясь к Нике после. Романова, залипнув на испаряющийся в ночном воздухе дым, даже не замечает этого, пока обзор не перекрывает рука с зажатой между пальцами сигаретой. – Будешь? – От смущения не остается и следа: теперь Ника смотрит на него как на идиота. – Ну конечно буду, – саркастично настолько, насколько получается, отвечает она, протянув руку. Киса свою тут же убирает, снова затягиваясь. – Не, обойдёшься. А то мамка ещё пизды даст за сижки.       Она фырчит, закатывая глаза и надувая губки. Такое типичное для девушек действие, настолько приевшееся и осточертевшее, в её исполнении ему почему-то слишком нравится. – Зачем тогда спрашивал? – У тебя лицо смешное, когда ты бесишься. Ага, вот такое, да.       Он тихо смеется, наблюдая за тем, как быстро сменяются эмоции на её лице. Вывести её из равновесия для него – дело пяти минут. Давно должно было приесться, однако с каждым разом ему становится всё интереснее. Где-то внутри снова и снова вспыхивает огонёк надежды: вдруг она выдаст какую-то новую эмоцию, за которую он смог бы ухватиться? Которая могла бы рассказать ему больше, чем её слова.       Сейчас вот Ника кусает губы. Он, конечно, прекрасно знает, что это означает: она снова занервничала и пытается придумать что-нибудь остроумное в надежде осадить его. Она с силой сжимает зубами нижнюю губу, глубоко задумавшись и совершенно не подозревая, насколько сильно этот жест привлекает внимание. Далеко не в первый (да и не в последний тоже) раз на ум приходит мысль: каково это – касаться этих губ?       Киса успел перецеловать достаточно девчонок. Красивых, наглых, стеснительных, умелых и неумелых. Многих он целовал просто потому что: атмосфера, алкоголь, вещества и пубертатный период делали своё дело. Были и такие, кого поцеловать хотелось нестерпимо сильно, настолько они были хороши. Не раз он в порыве прижимался к чужим губам, кусаясь и настойчиво пролезая в рот языком. Такие поцелуи довольно часто вели к логичному продолжению.       Неумелых девчонок он тоже целовал. Те в рот ему заглядывали в восхищении, неловко пытались подкатить и от одного прикосновения с ума сходили. Это было... интересно. Разнообразие, по крайней мере, присутствовало, да и чувствовать попытки поспеть за ним Кисе тоже нравилось.       Но никогда в жизни ему так сильно не хотелось кого-то поцеловать, как Нику. Он на сотню процентов уверен, что она нецелованная от слова совсем. И это знание какого-то хрена греет ему душу. Факт ее неумелости не вызывает в нем желания снисходительно улыбнуться и заделать девочке крутую историю о первом поцелуе – в одном этом конкретном случае Кисе хочется научить.       Он прекрасно знает, Ника – способная ученица. Усердная и упёртая. А он стал бы неплохим учителем.       Он бы сделал так, чтобы ей понравилось. Он бы целовал её так, чтобы она на всю жизнь запомнила его губы. Чтобы не хотела больше никого другого целовать. Киса знает – он способен на это.       Он на многое вообще способен, если действительно хочет. И даже дать Нике что-то хорошее он мог бы. В конце концов, он не настолько безнадёжен, насколько можно подумать. Ему всего лишь нужна правильная мотивация. – Ты чего? – её шепот прорезает вставшую между ними тишину, заставляя Кису поднять взгляд с её губ.       Ника вжимает голову в плечи. В глаза она не смотрит, – он знает, ей слишком страшно прочитать в его глазах, о чем он думает – лишь скользит взглядом по его лицу. Киса вдруг замечает, что она как-то слишком близко. Тут же осознаёт: задумавшись, он склонился к ней ближе. Первый порыв отстраниться побыстрее он в себе глушит. А то она надумает себе невесть чего – он знает, она на это ещё как способна. – Да не боись ты. Я ж говорил, не съем тебя. Я хорошеньких девочек не ем, – он подставляет два пальца под её подбородок, приподнимая лицо. – Хорошеньких? – Ника, вынужденная смотреть ему в глаза, шепчет совсем едва слышно, будто боясь, что неправильно его услышала. – Даже слишком.       Когда он подается вперёд, зажатая в другой руке тлеющая сигарета, совсем уже ненужная и позабытая, обжигает пальцы. Киса едва ли обращает на это внимание, сконцентрировавшись на омуте её глаз, затягивающем его окончательно и бесповоротно.