химера

Тягучий и терпкий запах твири кружит голову, расплескавшись в воздухе ночной Степи. Ветер несет его в Город, и незримой пеленой обволакивает умолкшие дома тяжелый травяной дух, просачивается сквозь ставни темных окон, поднимается даже к самой вершине бумажной башни; Многогранник словно светится изнутри, оживший, напившийся крови древнего бога сытый клещ. Новообразование, мутировавшие клетки которого творят чудеса – Бурах, впрочем, хирург, не ученый. Его дело – опухоли вырезать, а не исследовать, как того жаждал приезжий столичный доктор. Однако рука, сжимающая скальпель, застыла, и тонкое лезвие не рассекло сум между заостренным жалом Многогранника и плотью Земли. Линия оборвалась. И Степь проглотила Город. Воля сделает любой выбор правильным, это так. Тогда отчего неспокойно и тревожно на сердце становится, когда взгляд устремляется в широкий горизонт, где земля и небо слились в единое целое? Дрожащие в неровном свете факелов силуэты растерянно и бездумно бредут прямиком в звездную пустоту, распахнутую быками-исполинами – те попирают рогами темную небесную круговерть, мощными копытами утопая в отчего-то необычайно горячей почве. Артемий не хочет, чтобы они уходили, все они – даже треклятые Каины. Чуткая Капелла и ее брат-идеалист. Шалопай Ноткин. Несчастный идиот Гриф. Милая, добрая Лара. Бакалавр Данковский, его ойнон, готовый до самого конца бороться с поистине непобедимым врагом. Почему они все уходят теперь, когда все закончилось? Мор больше никому не способен причинить вред. Вирус стал частью организма, поселился в крови, прекратив стремительно убивать носителя; Даниил должен знать лучше него, что так иногда случается. И Многогранник, который ойнон стремился сохранить любой ценой – вот же он, живой, высится над почерневшим Горхоном. – Разве не этого ты хотел? – нагнав Даниила, Артемий бесцеремонно хватает его за руку (полоска кожи между рукавом змеиного плаща и перчаткой кажется ледяной) и вынуждает развернуться; пустой блуждающий взгляд – хуже удара по лицу. – Нет, – побледневшие губы едва шевелятся, сосредоточенная морщинка между нахмуренных бровей – всего лишь обманчивая тень. Бураха его ответ злит, злит собственное непонимание, но его злость – тонкая вуаль, укрывшая бездну необъяснимого глухого отчаяния. – И куда вы все собрались? По Степи бродить ночью пешком? Идея, достойная бакалавра наук, ничего не скажешь! Останься, дождись хотя бы, когда снова начнут ходить поезда… – горло царапает предательски сиплый смешок; Бурах даже не уверен в том, откроется ли когда-нибудь Станция теперь. – Нет. Даниил не узнает его. Никто из уходящих не узнает. – Тогда дождись меня, – упрямо гнет Артемий свою линию, не позволяя руке Данковского выскользнуть из цепкой хватки. – Я только соберусь и догоню вас. Не хочешь видеть Город таким – и черт с ним! Я сейчас, я только… – Забудь о них, хоорхэн, – знакомый голос раздается под ухом, пальцы Нары мягко ложатся на его плечо. – Они тебя уже позабыли. Твое место здесь, с нами, с хатанге. Твое место в Олоннго. – Я ведь раскрыл тебя собственными руками, – рассеянно хрипит Бурах, не рискуя обернуться. – Ты мертва, а они еще живы. Только вот пропадут же в Степи, если я останусь. – Мы умеем умирать правильно, холбоон. Я умею. Ты умеешь. Они – нет. Твое место здесь. Хатанге нуждаются в менху, буха-нойон нуждается в голове, шуу дээ. – Би ойлгоно угыб, – Артемий неохотно отводит взгляд от удаляющейся фигуры ойнона, когда Нара настойчиво поворачивает его к себе движением узкой ладони. – Не понимаю. – Баарhани, баарhани, – надрез от ключиц обнажает белые ребра, переходит в зияющую выскобленную полость на месте некогда упругого живота, едва прикрытую тонкой бахромой порванного в лоскуты платья; ее глаза черны как земные недра, а изо рта пахнет твирью и кровью. – Пойдем со мной, ты поймешь. Так что же, будем неразлучны? Сама Суок влечет его за собой. *** Мозолистые ладони Сабы касаются щек Артемия, гладят ласково; в ее широком зрачке он видит отражение своего лица, потерявшего всякие краски. Крошка Тая Тычик возбужденно тараторит под боком, то и дело прихватывая стоящего на коленях Бураха за руки: – Будет праздник, шуу дээ! Мы раскрыли для тебя самого большого аврокса, огромного! Породнишься с ним, породнишься с нами, будешь играть со мной, яргачин? Хоть я уже не маленькая, а самая настоящая Мать Быков, иногда можно, по чуть-чуть. – Ты принимаешь свое ярмо, Служитель из рода менху? – Эспе-Инун смотрит пристально, ссутулившись над Артемием. Отражения в ее глазах тонут в чернильной мгле. Бурах кивает, накрепко сцепив зубы. Перед внутренним взором – лишь поникшая спина Даниила Данковского, уходящего в вырвавшуюся на волю дикую Степь. В раскрытую рану-бездну между небом и землей. – Ты уверен в своем решении? Это ярмо тяжело. Я научу тебя ходить заново. Но выдержишь ли? – Выдержу. Линии не оборачиваются вспять. Эти кости не раздробить, чтобы срослись иначе – от них и так остались одни белые осколки. Нервные волокна разорваны, кровь пролита. Свободный выбор привел Артемия сюда, в Олоннго. И здесь он сошьет себя заново, отсечет все лишнее, больное и изъеденное некрозом. – Сейчас они клеймят тебя, как быка, – радостно щебечет Самозванка, покачивая свешенной с каменного уступа ногой; грязный сапог болтается на голых берцовых костях, нет-нет да слетит. – Ну что, Гаруспик, такое будущее ты видел в извилинах внутренностей Города? Ты хотя бы осознаешь, что совершил? – Я сохранил место для чуда. Для тебя в том числе, святая. Или все-таки прокаженная? – Артемий хмурится, глядя на девчонку исподлобья; запах раскаленного металла царапает ноздри – Саба держит в жаровне его тавро. – Что, по-твоему, я совершил? Все, кто остался здесь, обрели свое место. Значит, по верным линиям вел. Удург жив. – Такова воля менху, – Клара кивает, а от ее улыбки расползаются по загривку липкие мурашки. Сдерживать хриплый крик удается недолго, когда изгибы побелевшего от жара металла вгрызаются между лопаток, прожигают кожу и мясо, поднимая жуткую вонь горелой плоти. Хатанге, окружившие его плотным кольцом, ревут с ним в унисон сотнями глоток, цепляются друг за друга мертвенной хваткой, забирают боль Старшины себе и дробят на мелкие частицы – чтобы он выдержал больше. Его тело – Уклад, как вся вселенная – всего лишь тело Боса Туроха. *** Его ярмо тяжело – каждый рог отделенной от тела бычьей головы удерживают две травяные невесты. Сохранившая тепло плоть прилипает к лицу, когда чудовищный венец опускается Артемию на голову, а кровь аврокса заливает глаза и нос, струится вниз по груди и животу, окропляет бедра, уходит в рыхлую землю под ним. В скользких пальцах едва удается удерживать иглу, да и шить вслепую – задача не из простых, тем более, пробивать толстую бычью шкуру. Басаган помогают ему, тихо растягивая песню без слов себе под нос. Стежок за стежком – менху соединяет свои Линии с Высшим. Возвращается в лоно Матери Бодхо, чтобы покинуть его преображенным. Совершенной химерой, подобием Города; Бурах не издает ни звука, когда игла снова и снова прокалывает кожу, а нити протягиваются сквозь мясо. – Ты ведь не для нас это сделал, Бурах, – тяжелый череп аврокса приглушает вкрадчивый голос Клары; и все равно он отчетливо слышит, как цокают по камням острые косточки, пока она вышагивает вокруг него. – Ты не чудеса рвался сохранить. Всегда ты о Башне так думаешь – опухоль, паразит! Твои руки привыкли удалять такое, не глядя, не разбираясь. Нет, не для нас ты Многогранник сберег. И так всегда: тебя Суок целовала, а ты не о ее губах думал совсем. Жалеешь, да? Не сумел предвидеть, куда Линии приведут? – Молчи, Самозванка, - в горле противно клокочет, от крови на языке солоно. – Возвращайся туда, откуда пришла. – Я уже там, Гаруспик. В земле. И ты со мной здесь, и Ласка, и Тая, и Мишка. Даже Спичка – его альбиносы приняли. Сказали, дух в нем как у старого Исидора. Не выучился толком, как правильно, а все же сумел. Кровь аврокса смешивается с его собственной – Бурах слишком сильно прикусывает язык. Ему жаль, что Даниил не сумел так же. *** Шершавый камень царапает незаживший ожог на спине – Артемий мечется в лихорадке на ритуальном столе Служителей, и десятки рук пытаются сдержать его. Уклад вновь впитывает его боль, прошибающий все тело жар, сменяющийся смертельным холодом; Саба пеленает его переломанные вывернутые икры мокрыми тряпками, однако Бурах не испытывает ни малейшей толики облегчения – его рев гуляет по тоннелям Боен звучным эхом. Самое худшее – тянущая боль в лицевых мышцах, медленно нарастающих на бычий череп, намертво слипшихся с бычьей плотью; голову аврокса теперь не отделить от головы менху, их кости, нервы и струящаяся по переплетенным венам кровь едины. Однако Бурах все еще слеп, все еще слабо слышит, все еще задыхается от нехватки воздуха, и в давящей темноте его агония только безжалостнее. – Все живое рождается в муках, да. Это закон, – одонхе вливают в распахнутую пасть аврокса твириновый настой, и Артемию кажется, что он ощущает горький и вязкий вкус на длинном бычьем языке. – Все живое составляет таглур, да. Все мертвое составляет таглур. Таглур нельзя разорвать, нельзя разомкнуть. Это закон. Бурах разбивает лопатки о камень; может, правильно Даниил сделал, что ушел. Может, хорошо, что забыл. Артемий надеется, что сияние бумажной башни хотя бы послужит ойнону путеводным маяком в пустоте – прежде, чем он исчезнет там навсегда. – Ты такой красивый! – восхищенно вздыхает Мать Быков где-то неподалеку. – Ты будешь катать меня на спине. Мишку тоже можно, но сначала меня! – Все, из Земли пришедшие, возвращаются в Землю, это так. Мать Бодхо дает нам физическое тело, Суок его забирает. Но мы – всего лишь вши на теле Великого Быка. Посему мы вечны, как вечен он. Это закон, холбоон. Звон в ушах нарастает, становится невыносимым. Бурах не успевает заметить, в какой момент проваливается в бессознательное небытие, не в силах более терпеть пронизывающую боль. *** – Что-то мне совсем тут не по себе, а я не из робких, – Спичка мнется и ежится в свете факела, словно в тщетных попытках согреться. – Ты же теперь у них вроде местного божества, разве не так? Почему тебя в Город не отпускают? – Дурак ты, Спичка, раз не по себе! – растянувшись на теплых шкурах, Тая с завидным упорством ковыряет краску игрушечного быка, грубо вырезанного из куска дерева. – Но правильно он говорит. Я вот думаю, никто тебе ничего запретить не может, менху! Суок слепила тебе такие чудные копытца, а Саба научила на них ходить. Пойдем, погуляешь с нами, посмотришь, какие там звезды, hайхан одото тэнгэри! Широкие ноздри аврокса раздуваются и дрожат в шумном выдохе. Бурах не хочет видеть звезды; толком не помнит, почему, но ни на звезды, ни на проклятую Башню смотреть не желает. Его место – в Олоннго. – Ну и ладно, – фыркает Тая в ответ. – Не пойдем. Будем здесь играть. Мне-то и тут хорошо, а вот Спичка твой – трус! – Ничего не трус! Это Уклад ваш за своего меня и не принял до конца! – Там, наверху, все в порядке, – вдруг подает прозрачный голосок Хозяйка Мертвых, блекло улыбаясь Артемию, и другие дети вмиг умолкают. – Клара заботится о Городе, а я – о его жителях. Заботься об Укладе и не волнуйся ни о чем. Мы все теперь равные друг другу. Люди, звери и дети. Мишка глубоко и спокойно спит на его коленях – ее больше не терзают плохие сны, приходящие в холодные ночи, когда живот сводит от голода. Чуткие бычьи уши подергиваются, улавливая привычные звуки за пределами Боен – пение танцующей в Степи бок о бок с травяными невестами Евы Ян; они придумали себе забаву – плясать, пока не свалятся без сознания, и кто продержится дольше всех – та следующей венчается с Землей, и так по кругу. В Кайюре не бывает иначе. Колесо всего лишь дало оборот. *** Марк Карминский стоял по другую сторону стола недвижимой статуей, заведя за спину согнутые в локтях руки; на принесенную Блоком кипу бумаг он взглянул со сдержанным интересом, однако, как и всякому правительственному инквизитору, его куда больше прельщал устный отчет – бумага ненадежный рассказчик. Бумага умеет лгать, люди же – люди не способны обвести инквизитора вокруг пальца. – Александр Блок, - поприветствовал генерала Карминский, лишь слегка задев взглядом съежившуюся рядом с ним девочку. – Докладывайте. – Согласно указу Властей, угрозу пандемии пришлось нейтрализовать радикальным способом, – отчеканил Блок, по привычке вытянувшись по струнке. – После операции я и мои люди остановились в деревне Девятый Вал, где был выдержан необходимый срок карантина. Отчет включает медицинские заключения: все оставшиеся в живых солдаты были здоровы на момент отбытия из Города-на-Горхоне. – А кто эта юная особа? – на сей раз взгляд Карминского был пристальным и цепким. – Клара, единственная выжившая. Также здорова, справка о ее осмотре прилагается к отчету. – В числе погибших? – Все население города, – эти слова дались Александру легче, чем он думал прежде. – А также прибывшие из Столицы инквизитор Аглая Лилич и врач Даниил Данковский. На лице Карминского не дрогнул ни один мускул; хищный же блеск его глаз внушал по-настоящему иррациональный ужас. – Полагаю, вывезти почтеннейшую инквизитора Лилич и знаменитого деятеля науки Данковского не представлялось возможным по той причине, что они пали жертвами так называемой «песочной язвы», – это был не вопрос – утверждение. Генерал Блок скованно кивнул: – Так точно. Предпринятые карантинные меры также не позволили Армии провести масштабную эвакуацию. Я не получил распоряжений от инквизитора Лилич – ни от нее самой, ни от ее курьеров, и по окончанию озвученного срока исполнил приказ Властей. – Значит, инквизитор Лилич не справилась с поставленной задачей, а вы действовали в интересах вашей страны, отдавая приказ об уничтожении очага заражения? – тонкие губы Карминского сжались в бледную ниточку – от его улыбки Александру всегда становилось не по себе. – Я действовал в интересах государства, все так. Ни один из работавших в зоне эпидемии врачей не сумел обнаружить лекарство, Аглая Лилич также не предложила иных способов борьбы с этой ужасной болезнью. Ее распространение в черте города было не остановить. В отчете я зафиксировал предложение обозначить территорию города и прилегающих к нему степей зоной отчуждения – по меньшей мере, до тех пор, пока уважаемая инквизиция не завершит расследование. – Я вас услышал, – глаза Карминского словно остекленели; он обратил все свое внимание к лежащим на столе бумагам. – Я немедленно ознакомлюсь с рапортом и передам его в руки Властей. Свободны, генерал Пепел. Ваша спутница тоже может идти. Признаться, Александр вздохнул с облегчением, как только они переступили порог инквизиторского штаба и оказались на оживленной столичной улице. Клара тотчас же обвила руками его локоть и уткнулась в плечо, всхлипывая и сотрясаясь от накативших рыданий. – Прости меня… Это я во всем виновата. Я не справилась, и никакая я не святая – самозванка, воровка! – Нет, – отрезал Александр, пожалуй, слишком жестко – мгновением спустя приобнял ее свободной рукой, смягчая тон: — Ты ни в чем не виновата. Этот город был обречен, понимаешь? Ты сама сказала мне тогда – «стреляй, так ты хотя бы кого-то сможешь спасти». Лицо Клары приобрело растерянное выражение, а затем ее заплаканные глаза вдруг округлились. – Ох! Это не я сказала, это она… Но раз она так сказала, значит, все правда. Земля никогда не лжет, – она шмыгнула носом, накрывая его ладонь своей. – И все же мне его так жалко. – Кого? – Бакалавра. Тут все будто только и рады его смерти, а ведь он не плохой человек. Он просто не слышал ничего, не видел, так отчаянно хотел победить, а проиграл так глупо! Ну ничего, может, в следующий раз… Александр тяжело вздохнул: иногда он совершенно не понимал, о чем говорит его Клара. Но разве это имело значение? Они выжили, они выбрались из самой преисподней – вместе. Мертвым причиталась светлая память, а жизнь – живым. В армии к такому порядку вещей всякий привыкает удивительно быстро. Это закон. – Пойдем домой, Клара. Просто пойдем домой.