"Три отца и один испуганный герой"

Изуку сжался в углу, словно пытаясь провалиться сквозь стену. Его пальцы впились в колени, дыхание сбивалось, а перед глазами мелькали образы Альдеры — холодные взгляды учителей, унизительные "наказания", бесконечные "ты мог бы и лучше", которые врезались в память глубже, чем любые удары. И тут — стук в дверь. "Мидория, я вхожу," — голос Айзавы был таким же усталым, как всегда, но сейчас в нём дрожала капля беспокойства. Дверь открылась, и в комнату ввалились трое: сам Айзава, за ним Ямада (который, кажется, забыл, что можно говорить тише, чем на децибелах взлетающего истребителя), и… Тошинори в своей тощей форме, больше похожий на ожившую палку, чем на символ мира. Изуку замер. Они сели полукругом, не приближаясь, но их присутствие давило — не страхом, а чем-то тёплым, тяжёлым, как одеяло после долгого дня. И тогда что-то в Изуку сломалось. Он кинулся к Айзаве, вцепился в его потрёпанный спальный мешок (потому что, конечно, этот человек и дома не расстаётся с ним) и разрыдался. Не тихими всхлипами, а настоящими, громкими, некрасивыми рыданиями, от которых дрожали стены. "Я п-простите, я н-не хотел…" Айзава, который обычно выглядел так, будто мечтает придушить кого-нибудь за лишний шум, прижал его к себе. "Ты ни в чём не виноват," — пробурчал он, а Ямада уже лез обнимать их обоих, громко шмыгая носом (и, возможно, разрушая барабанные перепонки всем в радиусе пяти метров). Тошинори просто положил свою костлявую руку на голову Изуку, и в этот момент мальчик понял: Эти трое никогда не обидят его. (А вот Альдера? О, она не знала, что её ждёт. Но это уже совсем другая история.)