Within 6 hours, within 62 days

      Гилберт обходил стол с картой Европы, словно хищник, по кругу. Он скалился, мечтательно вздыхал и покусывал губы каждый раз, когда план, по кирпичикам выстраивавшийся в его голове, находил в нём удовлетворительный отклик. Все полученные им за время своего существования знания об искусстве ведения войны, о слабых и сильных сторонах его противников - всё это абсолютно точно должно было привести его к веками желаемому триумфу. Просто признания его военным и инжинерным гением уже было недостаточно. Он жаждил порабощения, жаждил вернуть каждую отданную кровавыми потом и слезами немецкого народа марку с процентом, превышавшим обычные человеческие возможности.       Сейчас он был готов к этому больше чем когда-либо: достижение мирового господства меньше, чем за год, уже было не просто амбицией.       — От Польши мы избавились, с остальными проблем будет значительно меньше. — Гилберт потушил бычок сигареты о точку "Варшава". Расплывавшийся по бумаге дым, пропущенный сквозь губы тонкой струёй, возвращал его воспоминания к итогам Первой мировой - к унизительному поражению, которое он ни за что никому не простит. — Всегда поражало, насколько Брагинский может быть недальновидным. Наивный, как ребёнок.       — Всегда ведь был, — заметил Людвиг, пожав плечами.       — Никак не научится, — усмехнулся согласно старший Байльшмидт. — Ну, да ладно, не наши проблемы. Сейчас у нас есть дела поважнее, чем над больными красной лихорадкой смеяться.              Он дёрнул пальцами в приглашающем жесте, и двое мужчин в чёрных кителях с черепами вынесли другую карту, положив её поверх предыдущей. То была детализированная карта Скандинавского полуострова и прилежащих к нему территорий. Гилберт втянул воздух через уголки рта, словно просушивал его от наполнившей ротовую полость слюны. Указательный палец в чёрной кожаной перчатке провёл вдоль участка реки Везер, затем, миновав Ютландию, "впал" вместе с водами реки в пролив Скагеррак. На этот раз гнусный бритт, дороживший любой солдатской единицей, не сможет ему больше помешать, страстно бросившись на амбразуру.       — Как бы не были слабы европейцы, наши ресурсы исчерпаемы, - начал он тихо, но взгляд его наполнялся океаном безумия. Гилберт скользнул пальцем выше и упёрся в узкий неприступный фьорд, где пряталась чужая столица. — Есть один их возможный источник. С ним нам хватит на захват Союза, с лихвой, потом ещё даже останется. Норвегия всегда была лакомым кусочком, но его всегда слишком хорошо охраняли.       — На пути к Норвегии стоит Дания, но сейчас он слаб. — Людвиг склонился над картой задумчиво. — Не может же всё быть так просто.       — Может, Людвиг. Для нас больше нет ничего невозможного. Мы ведь благославлённая Богом земля. Всё это по праву принадлежит нам - поэтому мы просто можем брать. Италия заберёт себе Африку, Япония - Азию до Урала, но там мы с ними ещё поговорим... — Гилберт одержимо забегал взглядом по фьордам. — Миром должны править сильнейшие, иначе хаос и дизорганизованность слабых всё уничтожит. Кто-то должен поддерживать порядок. Надеюсь, нам не придётся обижать наших славных итальянских союзников. Варгас ведь не разочарует нас?       — Я надеюсь, — с честной, свойственной ему неуверенностью, ответил Людвиг, на что другой Байльшмидт лишь громко рассмеялся.       — Что ж, тогда время начинать операцию "Везерюбунг". Отдай соответствующие приказы, а я пойду выдохну немножко, расслаблюсь. — Гилберт вытянулся с руками вверх, и тело его громко прохрустело. Он размял шею. - Феликс слишком приятно огрызался, чтобы не приподать ему пару уроков ещё раз. ***       — Я буду придерживаться нейтралитета.       — И как это понимать? — Кетиль выгнул бровь. — Ты не собираешься обороняться в случае нападения? Или наивно полагаешь, что оно не произойдёт?       — Мне всё равно, что там задумали немцы. После того, как Феликс потерпел сокрушительное поражение, будучи одним из самых сильных из нас всех, начинаешь понимать, что сопротивление породит больше жертв. Буду подстраиваться под обстоятельства.       — Ты, должно быть, шутишь, Бервальд. Ты никогда не умел и тебе не следует даже начинать. Феликс уже давно потерял своё былое могущество, и единственное, что может спасти его, это площадь территории и партизанское движение, и то... Его "сокрушительное поражение" - не показатель. — Кетиль упёрся плечом в оконный проём, отвернувшись от Бервальда.       Бервальд устало поправил очки и опустил взгляд.       — Тем более... Ты ведь прекрасно понимаешь, что, в таком случае, это значит конкретно для тебя, Кетиль. Мы все только потеряем. Даже если объединимся сейчас, нас возьмут либо сразу, даровав некоторые преференции, либо истощив до смерти. Ты собираешься пойти по второму пути? Это не та битва, которая будет стоить кому-либо из нас свеч.       Кетиль в ответ на это только раздражённо вздохнул, прикрыв глаза.       — Что до Матиаса... Он сейчас слабее всех из нас. Весь его Кальмарский флёр уже давно впал в небытие, молодость прошла: ни денег, ни армии. Так почему бы не смириться? У нас попросту нет шансов на достойное сопротивление.       — Был бы ты у меня в гостях, а не наоборот, я бы тебя уже спровадил, - выплюнул ядовито Кетиль и уселся в мягкое кресло. — Меня уже тошнит от твоей нудности.       — В действительности, тебя тошнит лишь от моей правоты. — Бервальд, на самом деле, ненавидел быть правым. Зачастую его правота была о худших вариантах развития событий. — Я бы советовал тебе вернуться домой, чтобы встретить судьбу своего народа вместе с ним.       — Обязательно. Только после того, как ты возьмёшь все свои слова обратно и согласишься объединиться против Рейха.       — Тогда тебе придётся остаться здесь до тех пор, пока Советский Союз не падёт от рук захватчиков. Мне больше нечего тебе сказать, Кетиль. — Бервальд сложил руки на груди в замок с намерением закончить разговор.       — Ты всё это из-за Тино, да? Все силы туда бросил, у самого ничего не осталось. — Кетиль ухмыльнулся грязно, и Бервальда это задело.       — Знаешь, будь это в моих силах, я бы нас огородил и от Красной армии, и от Геббельсовской черни. Не пытайся меня унизить за то, что всегда делал для тебя Матиас. Мы все друг для друга не последние люди. Твоя обида сейчас неуместна. Мы имеем, что имеем.       — Имеем твой опыт в измерении черепов саамов. Ты точно нейтрален? Может, мы чего-то не знаем?       Бервальд сверкнул взглядом.       — Просто интересно, когда ты повзрослеешь, Кетиль. Здраво оценивать собственные возможности дано не каждому, и тебе на пути к этому мешает привычка, что все вечно имели деньги и власть, чтобы защитить тебя, в ответ на что ты давал пользоваться своими ресурсами, а кому-то и лично собой. Что тебе мешает вести себя также, как обычно? Откуда вдруг взялось столько гордости?       Шлепок по щеке эхом разошёлся по просторной комнате.       — И правду тебе слышать тоже никогда не нравилось, если она не резонировала с твоими волшебными иллюзиями. — уже готовый к повторной атаке своего лица Бервальд остановил руку Кетиля, крепко сжав чужое запястье. — Ты сейчас похож на капризного ребёнка больше, чем Матиас. Остановись уже. Иначе я начну защищаться.       — Знаешь, что...       Перепалку прервал телефонный звонок. Они замерли оба, обратив к нему взгляд. Тяжёлая тишина опустилась на их плечи грузом общих опасений. Вырвав свою руку из хватки Бервальда, Кетиль бросился к телефону. Бервальд, сощурившись от накатывавшей мигрени, остался в кресле.       — Б-бервальд! — голос Матиаса, заглушавшийся взрывами, звучал слишком напуганным. — Кетиль не берёт трубку! Ты знаешь, что с ним?       — Матиас! Что у тебя там?       Вопрос был встречен молчанием. Матиас не был готов дать слабину перед ним.       — Отвечай, ну же. Матиас, умоляю, скажи хоть что-нибудь. — Кетиль вцепился в стол пальцами.       Бервальд шумно вздохнул. Всё происходившее было для него лишь вопросом времени. Он снова оказался прав.       — Кетиль, я... Я не справляюсь. Они напали так внезапно, — он стал тараторить, и вскоре датский стал нераспознаваемой мешаниной. — Прости, пожалуйста, прости меня. Я не смогу их сдержать. Я такой жалкий, Боже мой...       — Матиас, замолчи.       — Ты же сказал говорить хоть что-нибудь, - из трубки донёсся его глупый смех, полный болью. — Датское правительство только что приняло решение полностью сдаться. Они собираются переплыть Каттегат. Кетиль, мне так жаль...       — Я справлюсь.       — П-почему ты у Бервальда? Он поможет тебе? — Матиас звучал обнадёженным и даже несколько одержимым.       — Да, — не поколебавшись, соврал ему Кетиль. — Мы уже обо всём с ним договорились.       — Слава Богу... — Матиас выдохнул так глубоко, что закашлялся. — Кетиль, я-       Взрыв. Телефонные гудки. Кетиль сжал пальцами телефонную трубку, прежде чем грубо сбросить её. Всё происходило черезчур быстро.       — Fy føkk! — он ударил руками по столу, выругавшись.       — Они его взяли? — Бервальд поднялся с кресла, словно движимый намерением, которого, на самом деле, не имел. — Зачем ты ему соврал?       Не попрощавшись с ним даже взглядом, Кетиль, захватив куртку, выбежал из комнаты.       Дания была захвачена за шесть жалких часов. Для Гилберта это был рекорд, которым он собирался обливать своё сердце словно мёдом. Разумеется, он понимал, что Матиас никогда не был для него достойным противником, чтобы гордиться этим так сильно, но сейчас любая, даже самая ничтожная победа заряжала немецкий народ, а немецкий народ заряжал его. Войскам даже не пришлось останавливаться на отдых - они тут же пошли на Норвегию.       Матиаса доставили в замок к Гилберту на следующий день. Викинг, историей и мифологией которого он восхищался, сейчас предстал перед ним жалким побитым псом. Гилберт, уже давно не испытывавший ни к кому такой жалости, испытывал искреннее отвращение к этому зрелищу. Разочаровываться в кумирах прошлого больно, но он улыбался: Боги покинули Данию уже очень давно, а это означало отсутствие всяких преград на пути к его цели.       — Хотел поблагодарить тебя за то, что не стал стоять у меня на пути. Поверь, за эту услугу тебе зачтётся. — он откинулся на спинку мягкого кресла, закинув ноги на стол.       — Тебе не взять остальных. У них было время подготовиться. — Матиас поднял на него взгляд, полный ненависти.       — Целых шесть часов! — востороженно воскликнул Гилберт, вскинув руками. — Достаточно времени, чтобы перекинуть экономику на военные рельсы и остановить державу, готовившуюся ко всему не один десяток лет, правда? Прекрати стараться защитить достоинство, которого у тебя давно не осталось, Матиас. Мы все прекрасно знаем, как быстро всё закончится для остальных.       — Бервальд силён. Вместе они непобедимы.       — Что-что? — переспросил Гилберт, издевательски поднеся ладонь к ушам, чтобы лучше слышать датчанина. — Бервальд? А что там с ним? От него ничего не слышно. Сидит тихонько, жалеет Вейнямёйнена.       Матиас нахмурился. Да, вряд ли он собирался помогать Кетилю открыто, но он верил, что они не бросят друг друга. К тому же, за ними стоял Тино, недавно отбившийся от притязаний Советского Союза. Они должны были справиться вместе - он искренне верил в это.       — Затих... — разочарованно вздохнул Гилберт. — Ну, ты не переживай так. Мы тебе разрешим видеться с ними. Наша цель не семьи рушить, а наоборот объединить всех против общего врага... Просто для этого нам понадобится кусочек твоего ненаглядного - только ресурсы: разрушать такую красоту под чистую было бы кощунством. Ведь там, под северным сиянием, родились Боги.       Гилберт вынул сигарету из портсигара, и в кабинет постучались.       — Войдите, — выдохнул он после превой затяжки. — Ну, что там?       — Норвежские территории оказывают значительные сопротивление, — Людвиг вошёл в кабинет старшего, сразу начав с новостей. Матиас не смог сдержать гордую улыбку: всё-таки Бервальд правда ему помогал.       — Кто бы сомневался. Как бы мне хотелось лично это увидеть, но у меня слишком много дел в столице... Наверняка Бондевик просто прекрасен сейчас - загнанный в угол, отчаянный северный волк. Ух, у меня аж мурашки по коже!       Только заметив в чужом взгляде намерение, Людвиг заломал руки Матиаса за спину, повалив его на колени.       — Не рыпайся, — холодно процедил тот сквозь оскал, когда его захват стал встречать чужие попытки выбраться.       — Ой, да ладно тебе, Людвиг, он сейчас всё равно ничего не сделает, — Гилберт встал из-за стола и, подойдя к Матиасу, наклонился к нему, чтобы выдохнуть струю дыма в чужое лицо. — Я давно смазливое лицо Бондевика вживую не видел, как бы и правда сто лет не прошло с тех пор. Надеюсь, ты разрешишь мне немножко с ним поиграться.       Матиас плюнул ему в лицо, оскалившись.       — Вот это ты зря, — взгляд Гилберта потемнел, когда его пальцы вцепились в чужие волосы. — Веди себя хорошо, иначе ему придётся несладко. Если не смог его спасти сразу, не делай ему хуже. Будешь лизать мне ботинки, чтобы это не пришлось делать ему, но не обещаю, что сдержусь, если он достаточно меня раззадорит. С поляком уже скучно, а вот только недавно ставшего самостоятельным норвежца я ещё не мучал...       Прочитав в чужом взгляде первобытный ужас, Гилберт сделал ещё одну затяжку, а бычок потушил в лацкане чужого кителя - огромных усилий ему стоило сдержаться и не сделать это о щёку Матиаса, но это было слишком просто, чтобы получить от этого достойное удовольствие, чтобы утолить его голодного зверя.       — Уведи его в карцер, чтобы он подумал над своим поведением. Утречком мы с тобой увидимся снова. Если повезёт, то ты с ним встретишься раньше, чем тебе бы самому этого хотелось.       Отдав честь, Людвиг принялся выполнять приказ старшего Байльшмидта.       В камере Матиаса, отрезанной от солнечного света, время шло своим чередом. Чтобы не сойти с ума, он старался считать секунды вслух, и, каждый раз доходя до полного минутного оборота, делал мелкие чирки на грязной каменной стене. Когда он устал считать секунды, он хотел начать считать сутки по приёмам пищи, но вскоре понял, что это было не самым надёжным занятием: иногда, по его ощущениям, его кормили раз в несколько часов, а бывало и так, что к нему не наведывались и несколько суток, поэтому вскоре он оставил эту затею.       За всё это время Гилберт, гразившийся заставить его чистить ему ботинки собственным языком, так и не пришёл. За Матиасом следил Людвиг, сменявшийся периодическими другими немецкими солдатами. Это могло значить только то, что Кетиль и Бервальд до сих пор оказывали сопротивление. Быть может, им помогал не только Тино. Он бы очень хотел, чтобы это было правдой.       По-детски наивные надежды Матиаса от части были оправданы. Британский остров вместе с некоторой частью французских войск помогал сдерживать наступательные движения немецких войск. Пожалуй, единственное, насчет кого глубоко ошибался Матиас, был Бервальд.       Потеряв все свои крупные порты, тем самым оказавшись отрезанным от любой логистической и военной помощи, Кетиль не мог даже надеяться на климатические условия: мягкая весна, руководимая Гольфстримским течением, а затем и наступившее вскоре лето ничем не могли ему помочь.       Когда огни неожиданно стихли, Кетиль сидел в сторожке с некоторыми другими норвежскими солдатами, постепенно принимавшими свою судьбу. Они переговарились о чем-то тихо, чтобы он их не слышал, но он знал, он чувствовал: правительство начинало сдавать позиции, а вместе с этим падал дух его народа. Кетиль облокотился на стену затылком и прикрыл глаза. То, что за ним сейчас придут, было вопросом времени и, как оказалось, очень быстро решившимся.       Издалека послышались грузные хлюпавшие по грязи шаги. Кетиль одним жестом окликнул своих солдат, и они засуетились, словно бежавшие с корабля крысы.       Дверь с пинка открыл немецкий офицер. Окружённая со всех сторон сторожка, откуда ещё недавно слышались выстрелы, оказалась пустой. Но далеко уйти они не могли, как и вовсе покинуть её территорию.       — Спрятался куда-то, - прошипел он. — На поиски. Взять живыми всех, кого найдёте. Разбираться потом будем.       Спрятавшийся под половицами сторожки Кетиль с другими солдатами затаили дыхание. Любое лишнее движение могло выдать их местонахождение. Особенно его расстраивало то, что они не успели перезарядить автоматы. Им нечем себя сейчас защитить.       — Многоуважаемый, — вдруг начал другой офицер, зашедший в домик позже остальных. — Я бы советовал вам выйти по своей воле. Кетиль Бондевик, я к вам обращаюсь. Мы с вами мало знакомы лично, но я собираюсь это исправить.       Половицы проскрипели прямо над норвежцами, прикрывшими глазами то ли от ужаса, то ли от посыпавшейся им на лицо пыли.       — Матиас Кёхлер очень бы хотел вас увидеть живым и невредимым. Ваше правительство официально сдалось, Норвегия капитулирует, лично вам уже больше не за чем сопротивляться.       Кетиль резко перезарядил автомат в темноте и началь стрелять куда-то вверх. Сидевшие с ним три норвежца стали отстреливаться в неизвестность вслед за ним, пока пули не закончились у всех из них. На пол упало два тела. Тишина.       — Зря вы так, — послышалось им вместе со звуком открывшимся в подземную кладовку люка. К ним свесилась на половину чья-то фигура, лицом вниз. Немецкий солдат начал стрелять в них абсолютно хаотично, громко смеясь. — Вы думаете, что тактика "стрелять, просто чтобы стрелять" вас как-то защитит?! Она даже мне сейчас ничего не принесла!       Он накричал на них, прежде чем полностью спрыгнуть в кладовку, не снимая их с прицела.       — Руки вверх! Быстро!       — Байльшмидт... — прошипел Кетиль, наконец-то узнав его. Немец был прав, они практически не виделись вживую. Последний раз был и вовсе задолго до начала Первой мировой.       — Не признал меня по голосу? Ничего, скоро ты будешь узнавать меня в каждом шорохе, — когда он сказал это, несколько солдат, наскоро спустившиеся за ним, расстреляли окружавших Кетиля норвежцев из автоматов. Он скинул с головы Кетиля шапку и схватил его за подбородок, сжав щеки пальцами, чтобы осмотреть чужое лицо поближе. — Ух ты! Потрясающе. Твои женщины будут отличным материалом для рождения новой светлой нации. Как же красивы неукротимые северяне... Должно быть, это огромная честь для тебя.       Кетиль плюнул ему в лицо, в ответ на это Гилберт довольно рассмеялся. Всё действительно закончилось прямо сейчас: жест последней отчаянно попытки отстоять своё достоинство, вероятно, у них с Матиасом был одинаковый. Он догадывался, что связь между ними не была шуткой, но убедиться в этом лично было интересным опытом. Гилберт стих, принявшись снова разглядывать чужое лицо, а Кетиль, в ожидании чужих действий, замер.       Выстрел, крик. Кетиль схватился за своё плечо, его рык был похож на медвежий. Гилберт облизался.       — Сегодня ты пойдёшь со мной. Закрепим твою капитуляцию как следует...       Он обратился к солдатам на немецком, брызжа от восторга слюной на чужое лицо:       — Доложите фюреру об успехе операции! И пусть весь мир содрогнётся от новости о падении Норвежского королевства!       Гилберт самостоятельно приволок извивавшегося Кетиля в свой второй кабинет, находившийся под землёй. Света там почти не было. Стены были завешаны анатомическими плакатами и различными заметками к ним. Из мебели, помимо полных книжных полок, помещение могло похвастаться только кожаным диваном - таким же, как и в его основном кабинете, и рабочим столом.       Он надавил на свежую рану и швырнул Кетиля на диван, с упоением наблюдая за чужими страданиями. Он не давал ему полностью уйти из сознания, находившегося на грани. Тело его уже не слушалось. С трудом разлепив тяжелые веки, он старался сфокусировать взгляд на немце, скинувшим с себя фуражку и китель.       — Ты уже, наверное, и не помнишь, какого это, когда возбуждает власть и бесполезное в ответ на неё сопротивление. — Гилберт уперся руками в спинку дивана, нависнув над ним. — Но, думаю, ты простишь меня также, как простил когда-то Матиаса Кёхлера за это.       — Не смей... Упоминать его, — прохрипел Кетиль, прикрыв глаза обратно.       — А что такое? Не нравится об этом вспоминать? Историю знать надо, на обломках прошлого строится будущее. — Гилберт провёл по чужой щеке рукой, предварительно стянув с неё перчатку зубами. — Нежный какой. — он размашисто облизал чужую щёку, словно очищая кожу от пыли и крови убитых рядом с ним солдат. — Тебе для этого колкий язык? Больше никак себя защитить не можешь, если его нет рядом.       Кетиль тяжело выдыхает, прежде чем начать обмякать.       — А ну не спать! — Гилберт шлёпнул его по щеке перчаткой. — Остаёмся в строю, солдат. Хочу видеть, как меняется выражение на твоём лице.       Кетиль нахмурился устало, и даже услышав брямчание пряжки ремня, не смог открыть глаза снова. Гилберт разорвал чужую рубашку, под которой пряталась молочно-белая кожа, покрытая россыпью бледных весенних веснушек. Отсутствие иных следов на его коже приятно удивляло.              — Отличная физическая форма, широкие, крепкие и всё ещё изящные плечи. Ты просто сказочный, просто мечта наяву. Никто так не обречён на выживание в Новом Рейхе, как ты, уж поверь мне. — Гилберт на зуб "проверил" чужую ключицу, затем коснулся мягко кожи у основания шеи губами. — Ты уже мой любимчик.       Кетиль, собрав в себе оставшиеся силы благодаря скопившемуся отвращению, ударил коленом по чужой промежности, в ответ на что получил удар по скуле костяшками.       — Я так не хотел морать твоё прекрасное лицо, но теперь просто не смогу остановиться, — разочарованно вздохнул Гилберт, схватив его за подбородок. — Ладно, так уж и быть, закончим побыстрее, иначе ты такими темпами точно отключишься.       Гилберт полностью сорвал с ног чужие брюки и кинул их куда-то в темноту. Для упрощения своей задачи ему вновь пришлось надавить на его плечо - Кетиль сам от боли перевернулся на бок, глубоко зарычав. Гилберт довернул его самостоятельно, положив на живот и спустив его бельё ниже. Он вцепился зубами в его шею, словно мартовский кот, вынужденно ждавший победного для себя десятого июня, чтобы наконец-то исполнить грязную мечту.       — Очень хотелось, чтобы ты посопротивлялся подольше, но у меня больше нет сил ждать, — прошипел он в чужую кожу, стянув собственное бельё. — Нежным времени у меня быть тоже нет, уж прости.       Он смочил плевком свои пальцы, наскоро и грубо растянув его сразу двумя.       — Не думаю, что я-ах... Хоть что-то почувствую... — процедил Кетиль сквозь зубы. Для своего собственного выживания, а не для удовлетворения чужих фантазий, сопротивляться он уже не мог. Ему придётся это вытерпеть. Об этом никто и никогда не узнает.       — Ох, нет, — простонал сладко немец, проникнув в чужое узкое нутро. Чужой скулёж заводил его куда больше норвежских колкостей. — Ещё как почувствуешь.       Гилберт начал двигаться, сразу ускоряя темп. Он довольно облизался, хлопнув по чужой ягодице перчаткой; пальцы свободной руки прошлись по его волосам и, схватив у самых кончиков, потянули голову Кетиля назад.       — Теперь ты будешь моей игрушкой, все твои фьорды на вкус попробую, — он засунул свои пальцы в его рот, достаточно глубоко, чтобы помимо слюноотделения вызвать кашель от подступавшей рвоты. — Со мной не соскучишься. Мы столько всего попробуем вместе с тобой. Меня уже кроет только от мыслей об этом. Жаль, что я оставил плётку наверху.       Приблизившись к разрядке, он замедлился, откинув голову назад и глубоко выдохнув.       — Не стесняйся, расскажи, как тебе нравится. Я знаю, что Матиас не меньший изврат, чем я. Отвечать, солдат! — он принялся похлопывать по его щеке, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. — Хватит притворяться, что отключился.       Пальцы скользнули к горлу и мягко сжали его, вызвав очередную волну хрипотцы и кашля. Гилберт широко улыбнулся и, раззодорившись, снова ускорил темп, грубыми шлепками вбиваясь в чужое тело. ***       О падении Норвегии под Рейхом Матиас узнал, как и многие, сразу. Новостные листовки, радио - всё кричало о том, от чего больше всего на свете хотелось закрыть уши. Как бы Матиас не унижался перед Гилбертом, буквально валяясь в ногах, к Кетилю его не пускали. О том, чтобы Бервальда тоже привезли в замок, он не слышал. К нему в голову начали закрадываться сомнения: вероятно, некоторые вещи происходили не так, как он предполагал. За дверью его камеры что-то бурно обсуждали солдаты, но он не мог ничего разобрать на немецком - разве что отличить грузные кирзовые шаги младшего Байльшмидта.       Дверь со скрипом распахнулась. Матиас попятился назад, но его ухватили за плечо.       — Тебя хотят видеть, — пояснил тот свой визит, хотя ничего кроме того, как сообщать о чём-то, он и не делал.       — Бервальда так и не привезли? — он смотрел на свои руки, которые заключали в оковы.       Людвиг поднял на него нечитаемый взгляд.       — Лучше помалкивай, и, может, тебе разрешат увидеть норвежца. Гилберт сегодня в хорошем настроении.       Его привели солдаты. Людвиг, оставив Матиаса с ними под дверью в кабинет, пошёл дальше по коридору. В кабинете Гилберта было тихо. Через открытое окно проникал тёплый ветерок, играя с тюлем. Умиротворение, которое в это время было свойственно только ему, начинало выводить Матиаса из себя. Но он, решив послушаться младшего Байльшмидта, смирил свой пыл, обратившись тихо:       — Позвольте мне увидеть его. Прошу со всем уважением к ф... К фюреру.       Гилберт поднял на него пустой взгляд и ухмыльнулся.       — О, да. Теперь можно.       Его завели в подвал в другом крыле замка, откуда эхом доносились крики и удары, и уже от этого датское сердце сжалось до боли. Грязный, холодный подвал для пыток не был достоин Кетиля, и так без конца боровшегося с бедностью. Они остановились у ржавой железной двери - только за ней было абсолютно тихо.       — Мы пришли... — пропел Гилберт мерзким голосишкой. — А вот и твой любимчик.       — Нет!.. Матиас, не заходи!       Матиас не сразу распознал в хриплом скулящем голосе стойкого норвежца. Людвиг, обернувшись на них, сделал шаг в сторону.       — Ну что это такое! Он ведь пришёл навестить тебя и посмотреть на твоё личико, — старший Байльшмидт подошел к нему и, подавив желание встретить его щеку носом своего ботинка, наклонился к нему. — Не отворачивайся.       Матиас стоял как вкопанный. Он уже давно не чувствовал разницы между страшным сном и явью, но, как оказалось, кому-то приходилось намного хуже, чем ему. Бывший когда-то для него образцом твёрдости духа, выдержки и непреклонности Кетиль лежал на ледянном полу, скованный по рукам и ногам и не способный от бессилия поднять на Матиаса взгляд.       Матиас сделал неуверенный шаг вперед, но Людвиг его остановил.       — Тише-тише, — ласкоово шептал Гилберт, по-хозяйски беря норвежца за волосы, чтобы поднять его лицо к свету. — Любуйся.       Матиас, вмиг окутанный яростью, был остановлен крепким немецким плечом и очередным ударом в живот.       — Кетиль!       — Не смотри, Матиас.       Лицо Кетиля переливалось в свете лампы северным сиянием. Матиас не видел на нём таких синяков даже во время их самых жестоких набегов. Кетиль, не в силах выдержать того, каким ударом это зрелище будет для Матиаса, прикрыл заплывшие глаза и обмяк.       — Господи, как мило, — Гилберт, посмеявшись, отпустил чужую голову, и Кетиль, не удержавшись ровно, резко упал в низ, чуть не ударившись лицом о пол.       — Оставь его! — вырвалось у Матиаса, снова получившего по животу. — Т-ты обещал, что оставишь его в покое...       Гилберт развернулся к Матиасу и одарил его рассерженным прищуром.       — О Господи! Почему датчанам обязательно быть такими шумными? — Гилберт опустился на корточки к Кетилю и поднял его лицо снова, за подбородок. — Почему нельзя брать пример с таких, как он? А, Кетиль? Распустил ты его, видимо. Из-за этого с ним неинтересно играться. Может, покажем ему, как мы с тобой развлекались?       — Не слушай его, Матиас. — Кетиль получил по лицу, Гилберт обернулся на Матиаса. Лицо датчанина, казалось, уже не выражало не какое иное желание, кроме как умереть на месте. Это, конечно, позабавило, но ему всё ещё было скучно. Самая обычная мыльная опера.       — Нет, слушай меня внимательно, Матиас. Всегда слушайся меня, потому что он - некротимый зверь, которого ты плохо воспитал в своё время. Аж мерзко от того, насколько вы стоите друг друга. — Гилберт провёл по чужим губам большим пальцем, заворожённо наблюдая за тем, как из вновь раскрывшейся ранки лопнувшей ещё вчера губы начинала течь кровь. Гилберт вытер её пальцем и слизнул с перчатки. — Он будет получать за своё в любом случае, но за тебя он теперь тоже будет получать.       — Я отдал тебе всё, что у меня было, Гилберт... Мне больше нечего тебе предложить, ты знаешь.       — Да, это так, но лишний эффект сдерживания никогда не помешает, ты и сам знаешь. Ты ведь делал также в своё время. — Гилберт улыбнулся мечтательно только ему самому известным мыслям. — Оставим голубков не на долго, Людвиг, м? Я пока в душ схожу, что ли.       От упоминания душа лицо Кетиля скривилось; он свернулся на полу в попытках спрятаться от происходившего.       Байльшмидты вышли. Матиас бросился к Кетилю.       Матиас испытывал бесконечный стыд за ситуацию, на которую, по факту, не мог никак повлиять с самого начала. Мягкий режим, установленный рейхским правительством на его землях, никак не мог сравниться с террором, творившимся на норвежских. Он слышал о некоторых "успехах" Бервальда, никак, как оказалось, не пострадавшего от нападения немецких солдат - нападения попросту не было, а Кетилю он не помог. Его бравая политика нейтралитета включала в себя свободный пропуск немецких солдат для готовившейся на Советский Союз атаки. Разумеется, для него это было очень выгодно. Матиас не мог перестать перебирать перед сном всё то, что скажет ему, когда они встретятся лицом к лицу, или как и куда его ударит.       С Кетилем ему разрешили видеться раз в неделю. Старые синяки сходили с его тела, новые появлялись, но он уже не выглядел так же плохо, как когда он увидел его в первый раз после официальной капитуляции норвежского правительства. То, что пугало его куда больше синяков, было худобой Кетиля. Он говорил тихо и с трудом передвигался самостоятельно, а в короткие объятия Матиаса проваливался тонкой глыбкой льда, которая могла вот-вот расстаять или сломаться от любого, даже самого нежного прикосновения.       Он не позволял себя целовать или гладить под одеждой. Любые прикосновения, напоминавшие ему об их близости, его словно отвращали до тошноты. Матиас начинал понимать многое, но знал: лучшим для них обоих будет игнорировать всё до лучших времён - времён, на которые они начинали надеяться, когда спустя два года Советский Союз начал активно отражать атаки Рейха.       Осенью 1944-го года Бервальд пришёл за ними с Тино и Иваном. Матиас бросился на него, но далеко не с объятиями.       — Он помог вам! Ваши солдаты помогали войскам Союзников, он укрывал их и обучал! — Бервальд лежал под Матиасом, не сопротивляясь, и только Тино сдерживал одну из рук датчанина, крича на него благим матом. - Ты неблагодарная свинья, Матиас! Имей к себе и окружающим хоть каплю уважения!       — Ты видел, что с ним сделали?! — Матиас кивнул в сторону Кетиля, будто в позоре отвернувшегося ото всех. — Ты вообще не знаешь, что происходило все эти годы, молчи.       — Мы уже давно не в то время живём, когда на всё действительно можно было повлиять напором под грибами! Какие же вы все идиоты, — Тино был так сердит, что, казалось, сам мог начать избивать его. — Виноват лишь тот, кто решил пойти войной в первую очередь. Всё уже закончилось. Над Байльшмидтами будет суд. И перспективы у них совсем не радужные. Просто будьте благодарны кому-нибудь с Выше, что вы вообще остались в живых!       — Или мне, например. — Иван показался из-за Тино, странно улыбаясь. - Когда-нибудь финны обязательно скажут за всё спасибо тому, кто действительно им помог, а не судорожно поклоняться несуществующим идолам.       — Спасибо за то, что забрал часть моих земель?       — Тино, не надо. Потом это обсудите, — Бервальд, отбившийся от Матиаса, наконец заговорил.       Скандинавы замолчали, и Матиас слез с Берьвальда, отряхнувшись.       — Что с ним будет? — спросил Кетиль тихо. Эмиль, стоявший с ним всё это время, погладил его по спине.       — Не будет его, — как-то слишком легко сообщил им Иван, пожав плечами.       — К-как? — глаза Тино вдруг округлились.       — Хватит с него уже. — вздохнул русский устало. — Его территории разделят между некоторыми державами. Лично мне, надеюсь, достанется Кёнигсберг - как трофей.       Они с ужасом опустили взгляд.       — Жить он останется, просто в другой форме. Сферы влияния поделятся в будущем. Посмотрим, как будет всё. Больше я ничего не знаю, кроме того, что он никого больше не сможет потревожить. Я уж об этом позабочусь. Он будет очень много работать, и у него не будет времени даже подумать о каком-либо дерьме. Народ достаточно ему послужил - теперь пусть послужит народу сам.       Несколько разочарованный услышанным, Кетиль нахмурился. Слабовато - на его взгляд. Стоило стерерть его с лица земли с концами.       — Как гуманно... — искренне удивлённый услышанным, Тино сжал губы.       — Продолжай думать обо мне, как о головорезе, Вяйнямёйнен. Тебе сколько добра не делай, всё мало и всё плохо, что при царе было, что было бы при вожде. Прибалты, кстати, передавали тебе "привет". У них всё хорошо - загляни как-нибудь в гости, раз уж действительно так переживаешь за них.       Мужчина в грязном кителе и автоматом на перевес развернулся на пятках с намерением откланяться, но вдруг остановился.       — Если будет нужна помощь в будущем, обращайтесь. И это прихоть не только моего начальства.       Бервальд кивнул ему вслед. Матиас, заметив, как затрясся Кетиль, осторожно обнял его за плечо.       — Всё закончилось, — прошептал он и, когда наружу прорвались чужие рыдания, утопил их в своей груди.