Разбитая весна

      Граница Подземного царства была похожа на невидимый водораздел между ночью и рассветом. Тьма сжимала её спину ледяными пальцами, но впереди уже тянулись тонкие золотые нити весеннего света. Персефона должна была уйти. Должна была покинуть этот мрачный, неподвижный мир и вернуться к матери, к тёплым полям, к солнечным дням. Но в её душе не было радости.       — Когда ты вернёшься?       Голос Аида был ровным, но под этой внешней невозмутимостью таился надрыв, который Персефона чувствовала каждой клеточкой своего тела. Она закрыла глаза, задерживая дыхание. Этот вопрос задавался каждый раз, когда она уходила, но сейчас в нём звучало нечто новое. Что-то болезненное.       — Осенью, как всегда, — ответила она, но в её голосе не было жизни.       Аид сделал шаг вперёд, и даже если бы она не видела его, она почувствовала бы его присутствие — холодное, обволакивающее, но вместе с тем мучительно близкое. Как плен, от которого не убежать.       — Ложь, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Ты не хочешь возвращаться.       Персефона резко обернулась, её глаза полыхнули, точно капли жидкого золота.       — А что ты хотел? Чтобы я бежала обратно к тебе с радостью? Чтобы я забыла, как ты забрал меня против моей воли? Как ты превратил мою жизнь в вечное заточение? — её голос дрожал, но это был не страх. Это была ярость, которая копилась веками.       Аид молчал, но в его взгляде отражалась тьма, глубокая, как само Подземное царство.       — Я дал тебе силу, дал тебе трон…       — Ты дал мне клетку! — оборвала она его, сжимая кулаки. — Ты отнял у меня весну, отнял свободу, заставил стать частью твоего мира! Я не выбирала этого, Аид! Никогда! Он сжал челюсти. Она видела, как едва заметно напряглись его пальцы. Как он боролся с тем, что хотел сказать, но не мог. Впервые за все их годы она видела в его глазах боль.       — Но ты приходишь. Каждый раз, Персефона, ты приходишь. Не только потому, что должна.       — Не потому, что хочу, — прошептала она, и в этом признании было что-то смертельно горькое.       — Тогда скажи мне, что ты не чувствуешь ничего, — Аид шагнул ближе, его голос стал хриплым, — скажи, что эти полгода ничего для тебя не значат. Что я — никто для тебя.       Персефона смотрела на него, чувствуя, как сжимаются её лёгкие. Как горло сдавливает крик, который рвался наружу. Она не могла сказать этого. Не могла, потому что это была бы ложь. Но вместо этого она закричала: — Тогда отдай мне то, что принадлежало мне по праву! Верни мне моё сердце!       Тишина ударила по ушам, точно раскол. Мир вокруг замер. Тени дрожали, словно сама бездна испугалась её слов. Аид не двинулся, не издал ни звука, но что-то в его глазах сломалось.       Персефона отвернулась, сделала шаг вперёд, туда, где ждал свет. Но с каждым шагом внутри неё что-то трескалось, словно кусочки её души оставались здесь, в темноте.       Аид остался стоять, глядя ей вслед. И впервые за вечность он не знал, вернётся ли она осенью.