* * * * *

      Воткнув своё копьё в землю, Диона, дочь Кассандры, приступила к делу.       Сегодня для неё был особенный день — окончание её военной учёбы. Но, чтобы успешно завершить курс агогэ и выпуститься с почётом, ей, как и любой спартанской воительнице, нужно было сдать последний экзамен — взобраться на вершину отвесной скалы, где стоял храм Артемиды и где её ждало испытание от его верховной жрицы. Не теряя времени, она начала своё восхождение.       Через это проходила каждая спартанка, но никто из учениц не знал, что их ждёт на вершине этой скалы по окончании агогэ. Рассказывать об этом считалось чем-то вроде табу, поэтому будущие воительницы оставались в интригующем неведении. Хотя Диона не понимала причин этой секретности, но догадывалась, что это — воля жрицы, которая желает подвергуть новых выпускниц испытанию внезапности. Но что бы её не ждало наверху, она была готова ко всему, в том числе к бою, поэтому была закована в свои доспехи, а на поясе у неё висел меч.       Взбираться наверх в тяжёлом воинском снаряжении было непросто, но она уверенно подтягивалась и перехватывалась за новые выступы, не ведая усталости. Она была лучшей среди сокурсниц, не знающей равных ни в бою на мече или копье, ни в силовых упражнениях, благодаря чему педагоги даже рекомендовали её в царскую гвардию. Её литые мышцы работали, как неутомимые механизмы, поднимая её всё выше и выше, пока не показалось наконец место экзамена. Она подтянулась в последний раз, и перед ней вырос фасад храма.       Не испытывая ни малейшей одышки, высокая белокурая спартанка только на мгновение замерла на месте, чтобы оценить великолепие здания, а после направилась к открытому входу. Несмотря на то, что афинянки считали спартанок дикарками, им тоже было в какой-то мере свойственно чувство прекрасного. И величественный вид постройки внушал воительнице больше ощущения торжественности момента.       Внутри было темно, поэтому как только Диона прошла через двери, после утреннего солнца её глаза мало что видели. Хотя она отчётливо учуяла какой-то смрад, который довольно быстро стал невыносимым. Он отдалённо напоминал запах храмовых благовоний, но был чересчур резким. Когда же её глаза пообвыклись, она обнаружила, что всё нутро храма застилает густая дымка. И в тот же миг она почувствовала, как её будто что-то очень крепко ударило по голове.       Этот смрад пьянил её почище самого крепкого вина, быстро и безнадёжно. В её сердце вспыхнуло напряжение. Вот она — та самая неожиданность, на которую она не отреагировала должным образом.       Опасаясь, что её экзамен уже пошёл не так, как следовало, она инстинктивно схватилась за рукоять меча и тотчас же свалилась на мраморный пол. Её сознание покинуло её тело. * * * * *       Возвращение к жизни произошло мгновенно. Боевой пыл тут же вернулся к спартанке, она снова, как и прежде, инстинктивно дернула руку к мечу, как вдруг к своему ужасу поняла, что не может ею пошевелить. Пелена на глазах какое-то время мешала ей чётко видеть, но спустя минуту она, не переставая оглядываться, поняла, что угодила в какую-то западню.       Диона оставалась внутри храма, лёжа на некоем ложе из мрамора в самом его центре. Её ноги были надёжно зафиксированы деревянными колодками, в какие обычно заковывали провинившихся илотов, а руки были подняты над головой на полную вытяжку и тоже чем-то закреплены. Увидеть то, что не давало её пошевелить ими, мешал всё ещё остававшийся у неё на голове спартанский шлем.       Ещё раз попробовав сжаться, как она это делала, когда качала пресс, спартанка поняла, что совершенно не может пошевелиться.       Прежде чем она задумалась, что всё это значит и что ей теперь делать, она услышала чьи-то шаги, отдававшиеся эхом в акустике храма. Повернув голову в сторону источника этих звуков, она увидела женскую фигуру в тоге с капюшоном, которая медленно приближалась к ней. Похоже, это была верховная жрица.        — Диона, дочь Кассандры, — огласила жрица строгим голосом. — Сегодня тот день, когда ты должна стать полноправной спартанской воительницей. Но для этого тебе придётся окончательно доказать свою стойкость через особое жертвоприношение богине.        — Ч-что? — несколько неуверенно вопросила Диона, туго соображая после дурманящего смрада. — Что я должна делать?       Она не понимала, каким образом ей придётся доказывать свою стойкость, будучи прикованной к мраморному ложу. Жрица же негромко просмеялась, нависая над воительницей. Под капюшоном та увидело несколько бледное, но красивое лицо женщины средних лет, обрамлённое чёрными, как смоль, локонами. Рядом с её фигурой спартанка также заметила песочные часы на поверхности небольшой колонны.        — Чем можно испугать спартанскую воительницу? Вас секут, заставляют до изнеможения заниматься строевой подготовкой, помещают в условия, в каких не выжило бы и дикое животное. Всё это для тебя пройденный путь, — туманно говорила жрица. Обойдя же изголовье, она продолжала: — Обычно Артемида жаждет крови, но на своей охоте богине её достаёт. Чем же ещё ты можешь её ублажить? Говорят, что она любит страдания, но как можно заставить по-настоящему мучиться спартанку, которая прошла через всё? Ответ не столь очевиден, как кажется.       Диона слушала жрицу с внутренним опасением, не видя её, так как та стояла позади неё у изголовья. Как вдруг она ни с того, ни с сего, без всякого предупреждения почувствовала, как указательные пальцы этой таинственной женщины медленно опустились на её оголённые подмышки. Её тут же словно громовержец пронзил молнией, её глаза распахнулись так широко, будто она увидела привидение, а зрачки в них сузились чуть ли не до размеров песчинки.       Пальцы жрицы медленно проскользили по гладким, как у мраморной статуи, идеально выбритым подмышкам девушки сперва вверх, потом вниз, отчего все её мышцы напряглись. Внутри неё всё сжалось. На всём её поистине стальном теле подмышки были единственным нежным, мягким и оттого до невыносимости чувствительным местом. В последний раз одна сокурсница шутки ради прикоснулась к её подмышкам, пока она подтягивалась, лет, наверно, шесть назад. И заслуженно получила за это в челюсть.       Многое могла выдержать Диона, практически всё. Но она просто до тряски ненавидела щекотку, особенно в столь чувствительном месте. Это было, пожалуй, единственное, чего она боялась, о чём никогда и никому не говорила, стыдясь этого. И теперь, когда она понимала, что её ждёт, в её мыслях где-то глубоко билась лишь одна мысль — и почему, ради всех лесных нимф, эллинские доспехи не закрывают подмышки..?        — Ч-что, щекотка? — вспыхнула Диона, пока пальцы жрицы прокладывали свой путь по впадинам её подмышек.        — Разве ты боишься щекотки, воительница? — с явной издёвкой прошипела жрица, чувствуя, что надавила на нужную точку. Внутри спартанки взвился иной страх:        — Нет, я ничего не боюсь!        — Это очень кстати, — усмехнулась женщина, закончив наконец дразнить её подмышки. Она проследовала к песочным часам. — Твоё испытание будет заключатся в том, что тебе придётся терпеть щекотку, пока не упадёт последняя песчинка в этих часах. В течение этого времени ты должна не смеяться, не хихикать, не визжать и даже не дёргаться. Ведь ты же не боишься щекотки, верно?       Диона нервно сглотнула. Это был какой-то кошмар. Сама мысль о том, что она могла завалить экзамен и навлечь позор на весь свой воинский род из-за такого в буквальном смысле смехотворного пустяка? И всё же никто никогда не учил её терпеть щекотку, которую она, естественно, тепреть не могла.        — Но что будет, если я не справлюсь?        — Тогда после того, как часы закончат отсчёт, они перевернутся, и всё начнётся заново. Ты не сдашь экзамен, пока не стерпишь полный цикл без единой огрехи, — с едва скрываемым злорадством протянула жрица, вновь возвращаясь к изголовью.       Сердце воительницы забилось очень часто. Она уже начинала испытывать фантомные прикосновения, сводящие её с ума, и в какой-то момент испытание началось.        — Давай же, покажи мне, что ты совершенно не боишься щекотки!       Часы совершили оборот, будто по воле какой-то магической силы, и Диону целиком пронзил спазм напряжения, когда жрица снова принялась щекотать её. Честное слово, лучше бы её насадили на копьё! Пальцы женщины, как и прежде, медленно ползали вверх-вниз, от предплечий до самых впадин, где уже начинались рёбра. И каждый раз, когда она касалась середины подмышек — самого щекотливого места, — спартанка вздрагивала не по своей воле. Это было выше даже её железной выдержки.       Вскоре к пытке присоеднилось ещё по одному пальцу, и теперь их четверо стало перебирать в самом центре каждой подмышки. Жрица явно знала, что нащупала самое слабое место. Не в силах это выдерживать, Диона затаила дыхание и инстинктивно попыталась опустить руки. Как итог, её локти лишь чуть-чуть оторвались от мраморного ложа. Поверхность её подмышек немного сжалась, и от этого стало чуточку легче. Но не тут-то было, ибо сразу зазвучал голос жрицы:        — Опустить руки! Или тебе всё-таки щекотно?       Спартанка не могла выдавить из себя ни единого слова протеста, и всё же страх провалиться на экзамене заставил её титаническим усилием воли хоть немного расслабить руки и опустить их. Жрица же ускорилась, начав водить пальцами по окружности её вновь натянутых подмышек.       Каждая секунда проходила как вечность. Диона почти не отрывала глаз от часов, наблюдая, как каждая песчинка падает на дно так медленно, что, казалось, за это время можно было бы обойти всю Элладу с юга на север. Её начинала охватывать мелкая дрожь от перенапряжения, дыхание делалось частым и отрывистым, из-за чего постепенно превратилось можно сказать в беззвучный смех. Она не могла совладать с лёгкими, жадно и судорожно глотавшими воздух, но голосу ей никак нельзя было дать волю. По правде говоря, она даже не была уверенна, что и сейчас не переходит черту.       Гибкие длинные пальцы жрицы ускорялись, их становилось с каждым разом всё больше, пока не были задействованы все пятерни целиком. Вместе они нещадно пытали бедную девушку той единственной пыткой, что могла доставить ей подлинные мучения. Её лицо под шлемом покраснело, из глаз невольно полились струйки слёз, а пышная грудь вздымалась всё более и более бешено. Она держалась на пределе.        — Опустить руки! — снова приказала жрица. Диона даже не заметила, как это сделала. И ей снова пришлось приложить все свои силы, чтобы вжать локти в мрамор.       Наконец песчинок в нижней части часов стало больше, чем в верхней. Но Дионе от этого легче не становилось. Она этого и не заметила, так как её глаза уже застилала пелена изнеможения. Сейчас девушка была подобна наглухо закрытому котлу, внутри которого вовсю кипит вода, готовому в любой момент взорваться. Но что-то в самых глубинах её подсознания ещё напоминало ей, что будет, если она сорвётся.       Замучив подмышки Дионы быстрым перебиранием, жрица перешла на наиболее убийственный уровень пытки. Она вставила пальцы в её изящные нежные ложбинки вдоль их краёв и начала с немыслимой скоростью терзать их, будто в попытке перепилить мягкую ухоженную кожу.       Всё естество девушки содрогнулось в мучительном спазме, сердце едва не ушло в пятки. Против своей воли она снова приподняла локти. Но прежде чем раздалось новое замечение от жрицы, из глотки воительницы непроизвольно вырвался самый безудержный хохот, на какой только способен человек:        — А-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! НЕ-ХЕ-ХЕ-Т! НЕ НА-ХА-ХА-ХА-ДО-ХО-ХО-ХО! ПРО-ХО-ХО-ШУ!       Натиск жрицы только усилился, экзамен и не думал заканчиваться. Диона ржала без остановки, как фессалийская кобыла, остановить этот хохот было выше её сил. И чем сильнее она смеялась и дёргалась, тем страшнее была щекотка. Это мучение превращалось в снежный ком.        — ПХО… ПОЖА-ХА-ЛУЙСТА-ХА-ХА-ХА-ХА.! — пыталась что-то выговорить воительница. На её потуги жрица, не останавливавшаяся ни на секунду, лукаво спросила:        — Что «пожалуйста»? Неужто ты просишь меня о пощаде, Диона, дочь Кассандры?        — НЕТ! — тут же выпалила белокурая спартанка, как уже снова её голос утонул в смехе. Незнамо как собравшись с силами, она едва вымолвила: — Пожа-ха-ха-луйста, то-хо-лько не… всё что уго-хо-дно, только не по-хо… не подмышки!       И она снова изверглась безудержным смехом. Жрица же продолжала над ней издеваться:        — Разве у меня есть выбор? Увы, подмышки — это единственное открытое место на твоих доспехах. Так что придётся потерпеть. Или ты всё-таки боишься щекотки?       Диона всей душой хотела сказать «нет», но смех рвался из её уст таким неистовым потоком, что никаким словам посреди него не было места. Она смеялась и смеялась, как проклятая, каждая нервная клетка на её нежных подмышках, чья нежность стала их наказанием, будто трепетала в агонии. В её голове всё смешалось, любые связные мысли рассеялись, и всю её от начала до конца полнило лишь интенсивное, острое и невыносимое чувство мучительной щекотки.       Воительница дёргалась и извивалась, как змея на раскалённых углях, но это никак не спасало её от жутких мучений. Ухватившись руками за края её подмышек, жрица в любом случае могла их атаковать, пальцы ни на миг не покидали впадин, доводя девушку до истерики. Она уже даже забыла о сроках испытания, как вдруг прозвучал голос её мучительницы:        — Ну вот, часы отмерили первый цикл, и ты его провалила, — объявила она.       Темп щекотки замедлился, и она снова начала лишь медленно водить пальцами в середине впадин. Но после того, что было, даже это можно было считать передышкой, несмотря на то, что и это тоже было невыносимо щекотно. В тот же миг в эти ощущения вкрапился хищный шёпот жрицы, наклонившейся прямо к её уху:        — Помни, Диона, дочь Кассандры, если ты не вытерпишь один полный цикл до заката или, что ещё хуже, попросишь о пощаде, тебя переведут ниже в подвалы храма, откуда ты не выберешься уже никогда. Восьмеро младших жриц будут щекотать всё твоё тело до смерти. А потом, когда ты умрёшь, проклятая богиней и своим родом, ты отправишься в Тартар, где сторукие гекатонхейры будут щекотать тебя вечно!       И без того бешено бьющееся сердце Дионы затрепетало, как лист на очень сильном ветру. На неё, словно скала, обрушилась страшная тайна участи тех выпускниц, которым не удавалось сдать экзамен, и они и вправду не возвращались с горы. Они были обречены на вечную щекотку? Уж, пожалуй, больше везло тем немногим неудачницам, которые разбивались о выступы, не сумев добраться до храма! Но поняв, что эта участь всё-таки реально грозит ей самой, белокурая спартанка испугалась так, как не боялась ничего даже в детстве.       Часы совершили оборот, и цикл, длившийся минут десять, начался заново. Жрица, не переставая, терзала подмышки Дионы, но та уже даже никак не пыталась вытерпеть эти мучения. Она почти сразу приподняла локти, а из её уст полилось хихиканье, чем она вызвала немедленную кару. Щекотка становилась всё интенсивнее и беспощаднее, от этого юная спартанка в исступлении всё сильнее и судорожнее билась в оковах и смеялась, из-за чего её пытка опять-таки неумолимо усиливалась.       Она утрачивала ощущение реальности и времени. Ей думалось, что она уже в Тартаре, и это — её вечные мучения. Часы сменяли друг друга, а жрица всё терзала и терзала её злосчастно чувствительную часть тела, не давая даже секундной передышки. В какой-то момент она даже сменила положение для большего удобства, вскочила на мраморное ложе, уселась на покрытом кирасой животе спартанки и принялась мучить её вдвое-втрое интенсивнее прежнего.       Чем дальше, тем больше Диона билась в безумном припадке, сотрясая храм своим смехом и сквозь него причитая, что выдержала бы всё, даже эту, Аид бы её побрал, щекотку, но только не под мышками. Один раз она даже сорвалась и попросила о пощаде. И от провала экзамена её спасло лишь то, что смех лишил её слова ясности.       Когда же солнце уже начало клониться к горизонту, даже её выносливым телом начало овладевать изнеможение. Она так яростно билась в оковах от невыносимости щекотки, что едва не выбилась из сил. Её смех вскоре обратился в отрывистый стон, взгляд потухал, а руки обмякли, обречённо терпя ту пытку, что терзала их основания. Как вдруг что-то в её уже потухавшем разуме щёлкнуло. Она заметила, что жрица сбавила напор по мере того, как её покидала надежда на сопротивление.       Часы совершили новый оборот, а внутри Дионы возникла пусть ничтожная, но надежда. С усилием, с каким Атлас должно быть держал небеса, она взяла остатки своей воли в руки и перестала стонать от щекотки. Жрица вновь уменьшила натиск. И когда воительница полностью ослабила руки, пытка вернулассь к тому, с чего начиналась. Пальцы медленно нарезали круги по окружности её впадин, а она должна была терпеть.       Это было так же нестерпимо, как и в начале, но не шло в сравнение с тем мучением, которому её подвергали от рассвета до заката. Стараясь не напрягать руки, она выпускала пар через остальное тело. Особенно мышцы её живота были натянуты, как струны, что, к счастью, скрывала броня. Дыхание всё так же звучало в такт подавленному смеху, и чтобы не сорваться, она набрала полные лёгкие воздуха и задержала его. В эти мгновения она даже слышала то противное шуршание, с которым подушечки пальцев скользили по её подмышкам.       Песчинка шла за песчинкой, Диона терпела, как могла, и всё же это было слишком. И почему же эти подмышки НАСТОЛЬКО сверхчувствительные?! Напряжение нарастало в ней, как лава внутри вулкана перед извержением, пока градус невыносимости даже относительно щадящей пытки не достиг предела. И она, изогнув живот дугой, исторгла из себя сдавленный смех. Понимая, что это конец, и ей больше не выдержать, она засмеялась со страстью обречённой. И тут что-то произошло.       Не сразу поняв, в чём дело, спартанка постепенно поняла, что повода для смеха больше нет. Но, пытаясь отдышаться, она всё ещё смешливо постанывала, а её подмышки всё ещё охватывали остаточные ощущения в виде необычных покалываний, хотя мучительных пальцев там больше не было. Сидящая на её животе жрица выпрямилась, глядя на неё со странной улыбкой.        — Поздарвляю, Диона, дочь Кассандры! Ты прошла своё испытание, — она проговорила это с заметно фальшивой торжественностью, походившей скорее на насмешку.       Не веря в то, что всё это закончилось, да ещё и успехом, Диона широко распахнутыми глазами посмотрела на часы. Песчинки в них действительно перестали падать. Неужели она смогла? Когда она в это поверила, хоть и не без труда, жрица вновь склонилась к ней, на этот раз так близко, что её лицо упёрлось в наносник шлема молодой девушки. Сердце спартанки замерло и вновь судорожно забилось после того, как её мучительница прошипела с садистской игривостью, глядя ей прямо в глаза:        — Но будь в этих часах всего на одну песчинку больше, твои подмышки мучились бы вечно!.. * * * * *       Снаружи сгущалась ночь, когда Диона спрыгнула с последнего выступа на землю, взяла ожидавшее её копьё и направилась прочь от храмовой горы обратно в Спарту.       Помимо жажды и боли в щеках её одолевали странные смешанные чувства. Теперь она понимала, почему ни одна воительница, побывавшая на последнем испытании, не рассказывала, что там с ней делали. Сама она уж точно не желала ничего говорить о том, что едва не проиграла поединок щекотке. Что уж там, она стыдилась даже произносить само это слово. Всё это было слишком смехотворно, но в то же время жутко. Она едва не загубила всё своё будущее.       Но всё было позади. И теперь спартанке нужно было вернуться в казармы, на церемонию её посвящения, где ей вручат щит — символ воинской чести. Вместе с тем, она подумывала, что обязательно отдаст илотам-кузнецам свои доспехи на доработку, чтобы они прикрепили кожаные сегменты на плечи, которые могли бы прикрыть кое-какие уязвимые места. Ах, какое же счастье, что всё это знакончилось!       Хотя по коже Дионы ещё долго пробегали мурашки от одной только мысли о том, как жрица измучивала её слишком чувствительные подмышки…