Часть 3. Джинни

Зеркало отражало её почти без искажений, и всё же Джинни не могла отделаться от чувства, будто смотрит на кого-то другого. Перед ней стояла невысокая, стройная девушка с медной искрой в волосах и тенью усталости под глазами, которую нельзя было списать на недостаток сна. Волосы — огненные, до лопаток; тонкие кудряшки сбивались в небрежные завитки, как будто пламя застывало на лету. Веснушки, словно рассыпанная пыль солнца, разбежались по носу и щекам. Тёмные, почти чёрные глаза казались глубже, чем она помнила — зрачок сливался с радужкой, делая взгляд тяжёлым. Она прикусила нижнюю губу — привычка, появившаяся в детстве, когда ей казалось, что так проще сосредоточиться. Отражение чуть склонило голову, точно изучая её в ответ. Она медленно подняла ладони и коснулась щёк. Кожа под пальцами была тёплой, но чуть шершавой от сухости. Она провела пальцами по скуле, по линии подбородка, надавила на ямочку у основания шеи. Прядь волос упала на лицо, щекоча губы; Джинни раздражённо сдула её, не отрывая взгляда от зеркала. Прищурилась, распахнула глаза шире, попробовала улыбнуться — уголки губ дёрнулись неловко, как будто она не знала, с какой силой тянуть их вверх. Затем зачем-то раздвинула губы и открыла рот, разглядывая ровные белые зубы, чуть блестящие в полумраке спальни. Зеркало запотело от её дыхания — так близко она оказалась к нему, к своему же удивлению. Она цокнула языком, будто недовольная своим поведением, и отшатнулась от зеркала. Схватив с кровати старый свитер, Джинни натянула его через голову и, не глядя назад, выскользнула из комнаты. Ноги сами нашли ритм — лёгкий, стремительный, и вскоре она уже сбегала по лестнице в гостиную, цепляясь рукой за гладкие перила, оставляя позади тяжесть взгляда собственного отражения. В гостиной было удивительно тихо — слишком тихо для дома, в котором обычно что-то грохотало, хлопало, визжало и спорило. За большим столом, освещённым косым светом, сидел одинокий человек, который никогда в жизни не признается в своём одиночестве. Сириус сидел за столом, развернув газету, будто просто коротал время. Это происходило по меньшей мере раз в час, но он отчаянно старался, чтобы никто не заметил. Джинни не закатывала глаза только потому, что это показалось бы слишком циничным. Едва завидев её, он будто щёлкнул внутренним выключателем: газета исчезла с поверхности стола лёгким, почти ленивым движением, ведь не дай Мерлин кто-то подумает, что его это волнует, или увидит нервные дерганые движения. Лицо его при этом осветила безупречная улыбка. Настоящая — если не знать лучше. — Привет, Сири. Как дела? — неловкость закралась в голос, и Джинни криво дёрнула губами. — Всё отлично, Джин, — весело, как всегда. Он всегда такой. Всегда на приколе. Сириус стремится убедить всех, что его жизнь — непрерывный праздник. Он не хочет, чтобы кто-то видел, как он страдает. Его улыбка кажется подлинной, и большинство верит. Но Джинни знает. Джинни слышала — совершенно случайно. И всё же она не полезет в его душу, пока он сам не потребует помощи. Тягучая тишина в гостиной. Неловко. Но дальше что-то мешает этой неловкости расползтись, как масляному пятну. — КАКОГО ХЕРА здесь делают эти косяки?! — грозный, истеричный вопль разрезал тишину, резанув по ушам. — Ещё раз я увижу травку в своём доме — будете спать на лужайке, гребаные вредители! С грохотом и топотом с верхних этажей сносятся близнецы. Они несутся вниз, едва не сбивая друг друга локтями. Прямо на бегу хватают по пирогу со стола — как ни в чём не бывало. — Твоя доля с нами, Сири, не волнуйся. Мы пойдем погуляем, пока мамулик не придёт в себя, — Фред склоняется к уху Сириуса и шепчет так громко, что шепот становится бессмысленным. Джордж уже успевает обхватить брата за плечо и рывком утянуть его к двери, одновременно выуживая палочку. Ещё мгновение — и оба исчезают, оставив после себя едва заметное эхо аппарации. На пороге гостиной возникает мама. В одной руке палочка, в другой — что-то вроде кухонного полотенца, но она сжимает его так, будто собирается задушить ближайшего родственника. Её глаза — красные, полные истерики. Волосы, когда-то аккуратно убранные, давно уже не видели расчёски. Весь её вид кричит: усталость, раздражение и бессонные ночи. — Чёртовы дети! — визжит она, сотрясая воздух. — Как же я от вас устала! Передняя дверь скрипнула и захлопнулась. Тяжелые, усталые шаги Артура Уизли прошли по коридору, остановившись на пороге комнаты. Он только что переступил порог дома, сраженный долгим днем в Министерстве, и уже был встречен оглушительной симфонией семейного хаоса. Его добрые, уставшие глаза с озадаченным видом обводили комнату, пытаясь найти источник бури. Молли Уизли, казалось, и не заметила его прихода. Ее взгляд, острый и яростный, был прикован к пустому месту на столе, где секунду назад лежали два пирога, а теперь красовались лишь крошки. Ее грудь высоко и резко поднималась, пальцы впивались в кухонное полотенце, превращая его в подобие удавки. — Ты вообще будешь их воспитывать? — ее голос не гремел, а шипел, как вода, попавшая на раскаленную сковороду. Он был обращен в пространство, но отец понял без слов, что вопрос адресован ему. Он осторожно ступил внутрь, снял потрепанный плащ и аккуратно повесил его на вешалку, выигрывая секунды на формулировку ответа. — Что случилось, дорогая? — его голос был глухим от усталости, но в нем теплилась привычная, мягкая забота. Он подошел к ней, стараясь не делать резких движений, как к дикому и прекрасному фениксу на грани самовозгорания. Это было ошибкой. Молли резко развернулась к нему. Ее глаза, налитые кровью бессонницы и ярости, были полны слез, которые она отказывалась пролить. Все ее тело напряглось, и слово, которое она выкрикнула, прозвучало как плевок, как самый страшный упрек, на который она была способна. — Тюфяк! Оно повисло в воздухе, тяжелое и колючее. Отца будто слегка отшатнуло. Он не был тираном, он не был деспотом, он был… Артуром. Мирным, увлеченным своим делом человеком, который изо всех сил пытался содержать свою огромную, шумную, сумасшедшую семью и иногда просто не успевал за ее бешеным ритмом. Мама кривится, будто сама пугается силы собственного голоса, и уходит на кухню, где почти сразу начинает греметь посуда. Он остался стоять на пороге, опустив плечи. Казалось, Артур хотел пойти за ней, но в последний момент передумал. — Привет, семья. Не волнуйтесь, мама просто сильно устала. Пусть немного остынет. Отец тяжело вздохнул, сделал вид, что поправляет рубашку, и, не глядя ни на кого, прошёл мимо — по лестнице наверх. Шаги его постепенно стихли. Джинни, оставшись с Сириусом, нервно взяла со стола солонку и начала крутить её в руках, будто это могло занять мысли. — Наверное, мне не стоило добавлять вам ещё хлопот, — тихо сказал Сириус, усмехнувшись так, что в усмешке не осталось ни капли бравады. — У меня есть свои сбережения, а ещё… дом от деда Альфарда. — Не пори чушь, Сириус, — резко бросила Джинни, хотя голос её дрогнул. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Мама просто волнуется. Из-за всего того дерьма, что случилось за последние пару месяцев. Но ты нам не мешаешь. Наоборот… чем больше людей в доме, тем меньше одиночества. Он моргнул, чуть склонил голову набок и неожиданно мягко усмехнулся. — Ну, если ты так говоришь… — Говорю, — упрямо кивнула Джинни. Пальцы её всё ещё сжимали солонку, и белая полоска соли рассыпалась на столешницу. Она резко отложила её в сторону, встала. — Пойду я… думаю, мне стоит с ней поговорить. — Она не стала ждать ответа. Кухня встретила Джинни густым запахом подгоревшего хлеба и металлическим звоном — мама слишком резко поставила кастрюлю на плиту. Она стояла к ней спиной, сутулая, с опущенными плечами. Волосы, выбившиеся из заколки, прилипли к вискам. — Мам… — тихо сказала Джинни, заходя. — Что ты тут забыла? Иди наверх, Джинни. — Голос был всё ещё резким, но уже с надломом. — Нет, — твёрдо сказала Джинни. Она подошла ближе, села за стол, скрестив руки. — Я не уйду. Молли резко повернулась. Глаза её блестели от слёз, щеки горели пятнами. Она прижала ладони к лицу, словно хотела спрятаться за ними. Голос её задрожал: — Я так устала, Джинни, так устала. Джинни молча поднялась, шагнула ближе и обняла маму. Та сперва застыла, но потом тяжело выдохнула и, почти потеряв равновесие, оперлась на дочь. Джинни прижала её крепче, осторожно гладя по спутанным рыжим волосам, как когда-то мама гладила её саму в детстве. — Маглы называют это нервным срывом, мама, — тихо сказала она, уткнувшись подбородком в её макушку. Молли вздрогнула и чуть отстранилась, чтобы заглянуть дочери в лицо. — Да? И что же они с ним делают? Джинни мягко улыбнулась, но в улыбке было больше серьёзности, чем шутки. — Мы обязательно спросим у Гермионы, когда она здесь появится. Она точно знает. Казалось, одно только упоминание этого имени разбудило ведьму из вязкой, чёрной усталости. В глазах мелькнул огонёк любопытства. — Где они, кстати? Джинни хмыкнула, не сумев удержать смешок: — В поле. Рон уломал её на полёты на метлах. Молли качнула головой и даже всхлипнула, но уже не от истерики. — Бедная девочка. Его чарам невозможно сопротивляться. Джинни вдруг рассмеялась — легко и звонко. Ладонь её всё так же медленно скользила по жёстким рыжим прядям, пахнущим супом и дымом. Спустя пару мгновений к её смеху несмело примкнул и мамин — сбивчивый, натянутый, но всё же живой. Чуть позже Джинни бесцельно бродила по дому, задевая плечом дверные косяки, останавливаясь у окон и снова отходя, не находя себе дела. На кухне пахло тушёным мясом, но есть не хотелось. В гостиной было пусто — только кресло с пледом, в котором ещё сохранялось тепло чьего-то тела. Она прошла мимо, пальцами нащупав бахрому и машинально дёрнув за неё. На лестнице скрипели ступени, и каждый шаг отзывался гулким эхом в голове. Она поднялась наверх, открыла одну дверь, потом другую — везде то же: книги, крошки, одежда, оставленная впопыхах, следы привычной жизни, но ничего, за что можно было бы зацепиться. Что-то громыхнуло так, что у Джинни дрогнуло сердце. Она сорвалась с места и почти бегом устремилась на звук. Шум вывел её к комнате младшего брата: дверь распахнута настежь, и перед глазами открылась странная картина. — Годрик, Рон, нельзя ли быть аккуратнее! — выкрикнула она с порога. Внутри царил хаос: вещи валялись повсюду, будто прошёл ураган, и свободного уголка на полу не отыскать. Огромный шкаф грохнулся посреди комнаты — вот и весь источник шума. Да-да, ничего необычного. Каждый день такое происходит. Гермиона, пылающая щеками, уже метнулась к Рону и помогала ему поднимать завал, старательно не поднимая глаз на Джинни. Она не знала причину, почему комната выглядит, как после взрыва, и не хотела её знать. — Извини, мамуль, — буркнул Рон, криво усмехнувшись, пока ставил шкаф на место. — В следующий раз буду осторожнее. — Не пререкайся, паскудник, — отрезала Джинни, скрестив руки. — Ты зануда, Джин. Найди себе уже парня… — протянул Рон с вызывающей ухмылкой. — Я не собираюсь тебя слушать! — вспыхнула она, сверкнув глазами. — С огромным таким членом... — добавил он, будто нарочно лез под удар. — Отъебись, идиот! — перебила его, затыкая уши. — С елдой до колен! — не удержался он, уворачиваясь от подушки, летящей аккурат ему в лицо. — Просто скажи, что вы заняты, и я невовремя. Необязательно бесить меня, чтобы выгнать из комнаты! Гермиона всплеснула руками, краснея до кончиков ушей, и почти закричала: — Рон! — в её голосе звенел практически ужас, но она всеми силами пыталась не рассмеяться. — Хорошо, что тебя не слышит мама, братец, — Джинни язвительно прищурилась, подбирая новую подушку с кровати. — Ты бы сразу подвинулся с места её любимчика. — Мечтай, Джин, это невозможно, — фыркнул Рон, нисколько не беспокоясь и с победной ухмылкой заваливаясь на кровать. Джинни фыркнула, бросила подушку на пол и, метнув в брата последний возмущённый взгляд, с шумом захлопнула дверь. По лестнице она сбежала почти бегом. Где-то за спиной ещё слышались слабые нотации Гермионы, как и их общие смешки. Она остановилась у окна, стараясь отдышаться. Иногда Джинни жалела, что в детстве отдала младшего брата на откуп близнецам. Те сделали из него настоящее чудовище — дерзкое, наглое, неисправимо язвительное. Но потом она вспоминала другие моменты. Те, когда именно Рон, со своим характером, умел вытянуть всю семью из пучины безнадёги. Как и сейчас, например. Джинни тихо хмыкнула, сама себе удивляясь. Всего лишь одна перепалка, пара дурацких реплик — и тягостный груз, который этим летом навалился на дом, вдруг ослаб. Словно Рон в очередной раз пробил дыру в темноте, через которую внутрь просочился свет. «Жаль только, что на Сириуса это не работало» — отстранённо подумала она, когда проходила мимо гаража, откуда доносилось слабое напевание. Джинни толкнула дверь и вошла. Воздух был густой, затхлый, с примесью дыма и чего-то горького. Сириус сидел на старом ящике, вытянув ноги, и напевал что-то глухим, уставшим голосом. Увидев её, он осёкся и замолчал. В пальцах догорал косяк; он медленно опустил руку и поднял на неё красные глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Сириус качнул головой — будто сам себе выносил приговор. Отпираться смысла уже не было. Джинни прошла ближе и, не спрашивая, опустилась рядом на другой ящик. Деревянные доски при этом жалобно скрипнули. Они оба молчали. Он протянул ей новый косяк. Джинни фыркнула, но взяла. Поднесла к губам, щёлкнула палочкой, подожгла край и медленно затянулась. Горечь заполнила лёгкие, в горле защекотало. В голове появилась лёгкость. — Неужели вы не могли спрятать их получше, — выдохнула она, пуская дым в сторону. Сириус вздохнул, едва слышно, и уставился в пол, будто там мог найти оправдание. — Не знал, что всё будет так, — тихо ответил он, и в голосе его звучала одна лишь усталость. Джинни скосила на него взгляд, прищурилась. — Мало каким мамам нравится, когда они находят наркоту в своём доме. — Тоже верно, — коротко согласился он и безрадостно усмехнулся. Они снова замолчали. Дым висел между ними серым облаком, и тишина давила не хуже объятий дементора, высасывающего остатки тепла и выдыхающего ледяной вакуум. Сбоку раздался нервный смешок. Джинни повернула голову и увидела, как он дрожащими пальцами пытается зажечь новый косяк. Металлический щелчок раздавался снова и снова, но огонь не вспыхивал. Он ругался сквозь зубы, сжимая модную зажигалку в кулаке, будто хотел её раздавить. Сириус, наверное, продолжил бы это бессмысленное занятие и дальше, если бы Джинни не подняла палочку. Маленькая искра вспыхнула у кончика — и огонь подхватил бумагу. Сириус резко, глубоко затянулся, зажмурившись. Дым выходил из его легких медленно и мучительно, с тихим хрипом. — Я урод, — его голос был хриплым, прокуренным, лишенным всяких интонаций. Он говорил в потолок гаража, избегая ее взгляда. — Моральный урод. Косяк снова опустился. Он провёл ладонью по лицу, оставив на коже сероватые следы от пепла. Плечи его вздрагивали — то ли от злости, то ли от нервного смеха, то ли от сдерживаемых рыданий. — Я ведь знал, Джинни, — выдохнул он после паузы. — Знал, что будет откат. Он усмехнулся криво, горько, так, что это больше походило на судорогу. — Но всё должно было быть иначе! Никто не должен был умирать. Никто. Чёрт, откуда я мог знать, что отец… что он возьмёт весь удар на себя? Джинни опустила глаза. Она не могла сопереживать ничему, что связано с этой семьёй. Поэтому просто молчала, смотря в сторону, будто это могло хоть немного облегчить его исповедь. Он резко втянул дым, кашель перехватил дыхание, но он упрямо не отпустил. Несколько секунд молчал, а потом сам же себе ответил: — Конечно, я должен был это знать, — процедил он. — Отец любил нашу семью. Губы его дрогнули, взгляд провалился куда-то в пол. — Годрик… — сорвалось с уст, почти молитвенно. Он провёл ладонью по волосам, отчаянно тряхнув ими. — Какой же я мудак. — Всё образуется, Сириус. Просто нужно перетерпеть этот период, — тихо сказала Джинни, наконец взглянув на него. Он усмехнулся уголком рта, затянулся снова и выпустил дым сквозь зубы. — Всё дерьмово, да? — спросил он, но это был не вопрос. Голос прозвучал так, будто он сам себе уже ответил, а слова вылетели в пустоту между ними. Джинни пожала плечами. — Дерьмово, — согласилась она, глядя прямо на серое облако, медленно проплывающее за пыльным окном. Он посмотрел на неё искоса, будто всё еще не верил, что они об этом разговаривали. Несмотря на все попытки показного счастья. — Никому не говори, Джинни, пожалуйста, — тихо сказал он, почти шёпотом, будто боялся, что даже стены гаража могут разнести его слова по округе. — Хорошо, Сириус, — так же негромко ответила она, — я ничего не скажу. Они сидели в молчании, пока косяк не догорел до самых пальцев. Сириус встряхнул головой, словно сбрасывая с себя тяжёлые мысли, и потушил его о грубый деревянный ящик. — Ладно, — он выдохнул остатки дыма и поднялся, отряхивая штаны. Его движения снова обрели показную, немного утрированную легкость. Маска возвращалась на место, но теперь Джинни видела тонкие трещины на ней. — Сидеть тут и ныть — не лучший способ убить время. Пойду, может, Артур снова захочет посмотреть на байк. Дым, ещё висевший в воздухе, медленно растворялся, оставляя лишь горьковатый запах, который, казалось, продолжал цепляться за кожу и волосы. Она взмахнула палочкой, проветривая помещение. Джинни встала, стряхивая с одежды пепел, и прошла к двери гаража. На мгновение замерла, слушая тишину вокруг. Атмосфера в семейном доме уловимо изменилась этим летом, и никто не мог этого не заметить. С тихим вздохом она открыла дверь и вышла наружу. — Всё будет нормально, — тихо сказала она себе. Осталось только в это поверить.