Часть 12

В нездоровье напарницы верилось с трудом. Я даже не удосужился закатить глаза — на это не осталось ни сил, ни желания. Макнейр и тут нашла возможность избежать своих обязанностей. Удивляться в её случае давно стало пустой тратой энергии. Часы показывают без десяти одиннадцать. Время ещё не позднее, но достаточное, чтобы усталость накапливалась слоями — давлением в глазах, тупым гулом в висках и напряжением в плечах. Подъём с кресла дается неохотно. Мантия накинута отработанным движением, шаг — выверен и тих. До выхода остается всего несколько шагов, когда у двери показывается Карпентер. Свет падает ей на лицо неровно, выхватывая глаза, в которых, как обычно, отражается лишь сдержанная, почти ледяная оценка происходящего. В руках — аккуратно прижатый к груди свёрток ткани. Что именно — можно лишь догадываться. Эвелин Карпентер вызывает тревогу. В моих записях о ней больше всего пометок 'требует осторожности'. Амбициозная, расчетливая. Мастер тонких манипуляций. Достигает своих целей элегантно и незаметно для окружающих. Сочетает внешнюю холодность и внутреннюю одержимость, тонкую ядовитость с неуравновешенностью. Она окидывает меня холодным взглядом, встречая не более теплый. Не хочется задерживаться рядом с ней дольше необходимого. Диалог краткий, лишённый смысловой нагрузки. Ни одна сторона не выказывает удивления, раздражения или вежливого интереса. Всё обставлено именно так, как и должно быть. А потому — тем тревожнее кажется какой-то дикий блеск в её глазах, едва она понимает, куда именно я направляюсь. Поистине сумасшедшая особа. Но это пустое, я не стал зацикливаться. Однако ткань в её руках забыта не была. Коридоры пусты. Холодный, влажный воздух подземелий цепляется к коже. Слишком тихо для живого замка, но именно эта тишина — самая обманчивая. Патрулирование сегодня занимает вдвое больше времени — приходится работать за двоих. За два часа обхода был пройден почти весь назначенный маршрут: два крыла и переход к западной башне. Шаги приглушены коврами, взгляд выхватывает детали в полумраке. Несколько младшекурсников, по какой-то причине решивших, что им позволено исследовать секреты замка в полночь, были обнаружены у старого водостока на четвёртом этаже. Перепуганные, с виноватыми глазами. Возможно, и не думали всерьёз — но на их беду, сегодня патрулировал не тот, кого это волнует. Позднее — пара из Пуффендуя, глупо притаившаяся в нише за гобеленом. Никакого сожаления не возникло, когда пришлось разогнать их. Краснеющие лица, поспешные извинения, неловкие взгляды в пол. Всё это уже было раньше и повторится снова. Рядом с лестницей на пятый этаж привычным жестом стряхиваю пыль с плеча мантии. Это конец маршрута — остаётся лишь беглый осмотр ванны старост, и тогда, наконец, можно будет вернуться в спальню. Постель, до абсурда манящая, кажется почти недосягаемой, но — ещё немного. Какой-то шорох заставляет пойти чуть быстрее в его сторону. Я зажигаю палочку ярче и поворачиваю за угол — и почти тут же едва не роняю её. Голова резко запрокидывается вверх, взгляд ищет потолок. Однако было поздно. Я уже всё увидел. И услышал. Высокий, визгливый крик резанул по ушам не хуже крика банши. — Мерлин... — вырывается непроизвольно. Горло пересохло. Джиневра Уизли. Без одежды. Вообще. Точнее, подобие полотенца на ней есть, но я не уверен, что оно может быть классифицировано как одежда. Я не знаю, что должен чувствовать в этот момент. Но знаю, чего точно НЕ должен. И именно это я сейчас и чувствую. Жар, как плеть, ударил в скулы, обжёг шею. Наверное, впервые за много лет. Она, сжавшись в комок у стены, прижимает к себе какой-то кусочек полотенца и смотрит с такой смесью ужаса и ярости, что становится ясно — кричала она скорее от злости, чем от стыда. Хотя, судя по пятнам алого на щеках, последнее всё же было. — Придурок! — шипит она. — Ты! Ты чего тут вообще ходишь?! Она сжимает полотенце, будто собирается задушить им кого-то. Скорее всего — меня. — Я патрулирую, — отвечаю слишком ровно, как-то неестественно. Ловлю себя на мысли, что не хочу видеть её. И не могу не видеть. Тело предаёт. Оно воспринимает её обнажённость как тепло костра, как искушение, которого я не просил. Это физиология — чистая, бесстыдная, и совершенно не спрашивающая согласия. Смотрю чуть выше её головы, туда, где пыль плавает в луче света от палочки. Чуть опомнившись, гашу его. В темноте становится легче дышать, но ненамного. — Просто пиздец, — бормочет она. Не могу не согласиться с этим грубым высказыванием. — Уизли, — тихо, сдерживая рваный вдох, но с предельно четкой интонацией спрашиваю, — какого чёрта ты тут делаешь в таком виде? — Кто-то... — в полной темноте я слышу, как она скрипит зубами, — украл мою одежду, пока я мылась. Сразу вспомнились какие-то тряпки, которые Карпентер притащила в гостиную. Захотелось разбить себе голову об стену от нелепости всей этой ситуации. Вздыхаю. Медленно, как будто сам убеждаю себя в необходимости следующего действия. Снимаю с себя мантию и протягиваю ей. — На. Иди в спальню. Сейчас же. — Сразу же чертыхаюсь про себя, ведь она может попасть в еще одну авантюру. Поэтому решаю проследить за тем, чтобы она все же туда дошла. Зажигаю огонёк на кончике палочки, аккуратно боковым зрением убеждаясь, что опасность миновала. Она обернута в огромную мантию, как в плед. Я же без неё чувствую себя голым, что иронично. Тишина по-прежнему липнет к коже, как пар в ванной. Шаги звучат глухо, убаюкивающе, но в этом убаюкивании притаилась угроза. Джиневра идёт чуть впереди. Мантия почти волочится по полу, скрывая её с головы до ног, как чёрный саван. Ступает бесшумно, насколько это возможно. Но напряжение в спине говорит само за себя. Проходя под аркой, слабо освещённой светом из бойниц, я слышу. Не спутать ни с чем: отмеренные, уверенные шаги. Не спешащие, но и не ленивые — идеально размеренные. Слишком хорошо знакомы, чтобы ошибиться. Клементина Холл. Проклятье. Она точно поймёт что-то не то, если увидит эту странную экспозицию. Да и даже меня одного, но без мантии — слишком неправильно, чтобы быть нормальным. Решение пришло мгновенно. Реакция — быстрее мысли. Рука смыкается на талии, рывок — и нас втягивает в ближайшую нишу, полускрытую гобеленом. Её тело врезается в моё, почти с глухим стуком. Горячее, живое, слишком близко. Уизли едва не вскрикивает, но тут же замирает, когда я прижимаю ладонь к её рту. — Тсс, — почти не слышно. Огни в коридоре дрожат. Тени колышутся. За гобеленом слышен приближающийся звук каблуков. Клементина уже закончила патрулирование, поэтому не должна заглядывать в каждый угол. Задерживаю дыхание. Джиневра тоже. Она правда не дышит — я бы почувствовал это своей рукой, все еще прижатой к её лицу. В этой нише — слишком тесно. Её волосы щекочут мне щёку, ткань мантии слишком привычна. Кажется, она слегка распахнулась, и в следующий миг её грудь коснулась моей — мягко, едва, но достаточно, чтобы по позвоночнику прошёл горячий разряд. Я резко зажмуриваюсь, сжимая зубы до хруста. Господи. Я стараюсь гнать от себя эти мысли. Всё внутри кричит, что это глупо, неловко, абсурдно — и всё же совершенно необходимо в этой ситуации. Шаги приближаются. Затем — замирают. Видимо, Холл что-то почувствовала. Или решила прислушаться. Проходит несколько вечностей. Потом — движение. Шаги уносятся прочь, гулко отражаясь от сводов. Я выдыхаю. Медленно. Мои пальцы всё ещё у неё на губах. Я ощущаю, как её дыхание касается их. Лёгкое, влажное касание. Кажется, я схожу с ума. — Ты… — Джиневра шепчет, едва хватая воздух. — Ты ненормальный. И она совершенно права. Мантия слегка съезжает с плеч, и я вижу белую полоску кожи в темноте. Тут же отворачиваюсь. — Пошли, — говорю едва слышно. — Гостиная близко. Чем раньше закончится этот вечер — тем лучше. До портрета остаётся совсем немного — сворачиваем налево, в короткий пролёт с низким потолком, где по камню пробегают отблески огня от одинокого факела. Полная Дама срывается с дремоты, лениво прищуривается. — Пароль? — сипло. Уизли косится на меня, явно намекая. Я закатываю глаза, отворачиваюсь и ухожу прочь. В конце всё же вспоминаю. Останавливаюсь, не оборачиваясь: — Мантию не нужно возвращать, Уизли. В ответ молчание. Портрет отворяется со скрипом. Я не жду, пока она войдёт. Мне нужно уйти — быстро и как можно дальше отсюда. Тени в коридоре сливаются воедино, когда я возвращаюсь обратным путем. Без мантии холод проникает под рубашку, но это пустяки по сравнению с тем беспорядком, что творится в голове. Всё должно быть под контролем. Всё должно вернуться в привычные рамки. Счет не помогает, однако я не перестаю считать. Стискиваю зубы. В этот момент коридор кажется слишком узким. Замок — слишком чужим. А собственная кожа — слишком тесной. Сквозняк обнимает меня с новой силой, едва я сворачиваю в сторону подземелий. Кожа становится слишком чувствительной к сырости, а мысли, словно разбушевавшиеся насекомые, прыгают из угла в угол. В голове стоит неприятный звон. Где-то в глубине коридоров раздается сдавленный смех — может быть, Пивз, может, просто ветер в щелях старых стен. Но звук этот кажется насмешкой. Возвращаюсь в спальню ближе к двум. Сбрасываю туфли, снимаю галстук, расстёгиваю мантию — нет, её уже нет. Привычное движение в пустоту. Руки замирают, словно в извинении. Всё неправильно. И что же делать? Холодный душ помогает немного восстановить мнимый порядок в голове, хоть и только слегка. Ложусь в кровать, но не могу найти правильного положения. Словно тело не вписывается в себя самого. Неуместно. Неуместно. Неуместно. Стук сердца всё ещё слишком громкий. Ритм сбит. Счёт не спасает. Не срабатывает. Скоро рассосётся. Всё это — просто сбой, шум. Я спишу это на усталость. Потом. Завтра. После. Я встану. Приму душ. Переберу бумаги. Перечитаю список дежурств. Всё снова встанет по местам. Всё должно вернуться в норму. Я сделаю это. Обязательно.