Часть 14. Эвелин

Глухая, ядовитая волна чего-то горячего и колющего подкатила к горлу. Эвелин провожала глазами Регулуса, пока он не вышел из гостиной. Дверь закрылась за его спиной, и лишь тогда она выдохнула, чуть ухмыльнувшись. Тонкие пальцы сильнее сдавили небольшой тканевый свёрток из черного шелка, прижимая его к груди. Не оборачиваясь, плавным, почти бесшумным движением, она скользнула в женскую спальню. Войдя в комнату, она бросила взгляд на соседок. Они были заняты своими делами, не поднимая глаз и не обращая на неё ни малейшего внимания. На своей кровати у окна рыжая Малкольм что-то яростно чертила на пергаменте, напевая под нос. В другом углу тихая Блэквуд поливала очередной сорняк на подоконнике. Холл, сидевшая за идеально чистым столом, как раз ставила последнюю точку в своем отчете. Перо отложено. Она поднялась и вышла, не глядя по сторонам. Молчание комнаты не было разрушительным. Оно обволакивало её, словно бархатный саван, и Эвелин позволила себе замереть на мгновение, прислушиваясь к каждому шороху. Подойдя к кровати, она спрятала под ней свой трофей, поглаживая ткань пальцами. Посмотрела на часы: одиннадцать вечера. Ещё рано. Время текло медленно, как густая смола, но всё, что ей оставалось — это привести себя в порядок. Она закусила нижнюю губу до боли, прикрыла глаза, позволив волне предвкушения смыть всё лишнее. Длинный выдох. Кончики холодных пальцев прошли по шее, где пульсировала кровь — от чувствительного затылка до впадины ключицы. Она должна быть чиста. Безупречна. Для него. Душ. Холодная плитка, горячая вода, шипение паровых струй. Вода стекала по коже, смывая всё, что могло нарушить иллюзию внешнего совершенства. Она слышала, как душ заработал за стенкой, и внутренне улыбнулась, ощущая нарастающее напряжение. Она прижалась горячей грудью к ледяной, покрытой конденсатом стене. Резкий контраст заставил её вздрогнуть и тихо ахнуть. Твердые, набухшие соски приятно потёрлись о гладкий мрамор, и она замерла, вслушиваясь в доносящиеся звуки. Её рука сама потянулась вниз, к животу, к бедрам, но она одёрнула себя, впиваясь ногтями в ладонь. Не здесь, не теперь — она знает, как сделать лучше. Идеально. Она схватила мочалку, налила на неё гель с любимым ароматом — тёмный кедр и мускус — и принялась тереть кожу с почти яростной интенсивностью, до розовых полос, смывая с себя всё, пока не останется только она, только её голая, ждущая плоть и мысль о нём. Пар рассеялся. Она стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением. Влажные русые волосы тёмными прядями прилипли к щекам и шее. Холодные голубые глаза смотрели из-под намокших ресниц с вызывающим, диким жаром. Острые скулы, впалые щёки, слишком большие для её лица глаза — искажённая, болезненно утончённая красота. Олицетворение героинового шика. Она медленно провела языком по губам, похабным, мокрым жестом, представляя, что это его вкус. Бёдра сами потёрлись друг о друга, истома разливаясь по низу живота, но она снова взяла себя в руки. Волшебной палочкой она высушила волосы, вернув им идеальную гладкость. Проигнорировала сложенную на табурете одежду. Завернулась в полотенце, и даже эта легкая опасность, возможность быть увиденной, щекотала нервы, будоража кровь. Она вышла из душа, босая, едва касаясь холодного камня пола. Прошла мимо своей спальни, двинулась легким, призрачным шагом в сторону крыла мальчиков. Дверь поддалась без звука, и Эвелин заглянула внутрь, исследуя темноту. Её ум, острый и лишённый морали, уже проделал привычную работу. Барти Крауч всегда накладывает на свою кровать заглушающие чары — Грэхэм Монтегю храпит, как тролль — и засыпает мёртвым сном. Сам Монтегю пьёт зелье Сна без сновидений после старой квиддичной травмы. Гектор Грейс в больничном крыле со своей шлюхой, которая строит из себя бедняжку, чтобы он простил ей очередную измену. Но это всё совершенно не важно. Взгляд её остановился на вожделенном месте. Октавиус всегда уходил в душ последним, оставаясь там на невыносимо долгое время, и возвращался, когда его соседи уже видели десятый сон. Сердце её пело дикарскую, торжествующую песню. Она скользнула внутрь, её полотенце было единственным белым пятном в темноте. Лёгким шагом она двинулась к заветной кровати. Кончики пальцев провели по бархату балдахина, словно совершая священный обряд. А потом, издав счастливый, беззвучный смешок, она прыгнула на неё, утопая в складках простыней. Она уткнулась лицом в его подушку, вдыхая полной грудью его запах — запах его кожи, его волос, его сна. Её личный рай. Её святотатство. Она каталась по простыням, как кошка, втирая его запах в свою кожу, в каждую пору. Полотенце развязалось и соскользнуло, но ей было всё равно. Она была здесь, в его логове, обнажённая и всемогущая в своей тайне. Её пальцы скользили по шершавой ткани, отыскивая малейшую складку, которая хранила отпечаток его тела. Она прижалась щекой к тому месту, где должна была лежать его голова, и закрыла глаза. В ушах стоял звон — громкий, оглушительный, заглушающий всё. Ночь, замок, само течение времени — всё это перестало существовать. Существовал только он. И её одержимость. Внезапно её тело напряглось. Она замерла, прислушиваясь. Шаги в коридоре. Тяжёлые, размеренные. Его шаги. Её охватила пьянящая смесь паники и восторга. Опасность была специей, острым перцем на языке её безумия. Она задержала дыхание, не шевелясь, превратившись в слух, в ожидание. Шаги прошли мимо. Дверь в соседнюю комнату скрипнула и захлопнулась. Сердце Эвелин колотилось так, что, казалось, эхо его стука разносилось по всей комнате. Адреналин вливал в жилы не леденящий страх, а раскалённый металл желания. Октавиус все еще был в душе. Возможно, касался своей кожи там, где она прямо сейчас прикасается к нему мысленно. Эта мысль свела её с ума окончательно. Эвелин перекатилась на спину, прямо в полосу лунного света. Её тело было напряжено, кожа горела, покрытая лёгкой испариной. Острые коленки развелись в стороны, обнажая блестящую, призывно влажную щель между дрожащих бёдер. Одна рука вцепилась в его подушку, вторая опустилась вниз, скользя по собственной промежности. Пальцы нашли клитор — взволнованный, болезненно чувствительный, пульсирующий в такт её бешеному сердцебиению. Она закусила губу до боли, сдерживая низкий стон. Её свободная рука поднялась к груди. Длинные, холодные пальцы сжали твёрдый сосок. Больно. Приятно. Подушечки впились в нежную кожу вокруг ареолы, и она зажмурилась, представляя, что это его пальцы. Больше. Больше. Ущипни сильнее! Боль смешивалась с наслаждением, рождая новую, ещё более жгучую волну желания. Он мог прийти в любой момент, и эта мысль заводила её еще больше, заставляла кровь струиться по венам раскалённым металлом. Перед глазами плыл образ. Она представила, как дверь распахивается. Как он видит её: голую, блестящую от пота и её собственного жара, раскинувшуюся на его постели. Его глаза темнеют от желания и гнева. Он молча движется к ней, его руки грубо раздвигают её бёдра ещё шире. Он видит всё: как её влагалище пульсирует, готовое принять его. Как её собственная рука бесстыдно ласкает себя на его глазах. Он набрасывается на неё, всем весом прижимая к матрасу. Его член — огромный, твёрдый, с набухшей, влажной от предэякулята головкой — упирается в её промежность, скользит по её щели, собирая её соки, и она издаёт хриплый, нетерпеливый звук. Он входит в неё одним резким движением, до самого конца, заполняя её целиком, до самой матки. Боль смешивается с блаженством, и она кричит — беззвучно, он перекрывает её рот ладонью, — её ноги обвиваются вокруг его поясницы, впиваясь пятками в спину, побуждая его толкнуться глубже, ещё глубже. Именно эта мысль — о его грубом, властном, почти насильственном вторжении — доводит её до предела. Пальцы по клитору скользят быстрее, жёстче, почти грубо, в такт воображаемым толчкам. Дыхание срывается, в горле пересыхает. Внутри всё сжимается в тугой, огненный узел. Она кончает с беззвучным криком, тело бьётся в судорогах, приминая его простыни. Она лежала распластанная, как жертва на алтаре, обессиленная, слушая, как сердце успокаивается. Теперь его кровать пахнет им, ею, сексом и безумием. С неохотой, будто пробуждаясь от самого сладкого кошмара, она приподнялась. Лунный свет ласкал её бледную кожу, подсвечивая тонкие, почти синие прожилки на внутренней стороне бедер, следы от ногтей на груди. Она была осквернённой нимфой, прекрасной и порочной. Эвелин, завернувшись в полотенце, медленно опустила руки, гладя своим взглядом беспорядок на кровати, оставшийся после её ритуала. С почти болезненной тщательностью она принялась приводить его ложе в порядок. Каждая складка на простыне была разглажена дрожащими пальцами, подушка взбита и повёрнута той стороной, что не хранила следов её безумия. Она скользнула к двери, приоткрыла её — коридор был пуст, погружён в сонную прохладу. Её фигура, бледная и почти бесплотная в полумраке, казалась призраком, блуждающим по спящему замку. Она уже почти ощутила прохладу своей собственной постели, предвкушая сладостные сны, которые только могли присниться после её тайного ночного приключения. Тень появилась впереди, грубая и плотная, нарушив её одиночество и планы. — Ну-ну, что это у нас? — раздался ленивый, насмешливый голос. Эвелин вздрогнула, не от испуга, а от яростного раздражения, что её священнодействие было прервано таким ничтожеством. Перед ней стоял Рейли, прислонившийся к косяку. Регинальд поднял брови, удивление скользнуло по его лицу, но не оставило ни капли искреннего интереса — лишь циничный блеск в глазах. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, оглядел её с ног до головы, задержавшись на полотенце, плотно обёрнутом вокруг груди, на босых ногах и презрительно кривящихся губах. — Карпентер? — он протянул её имя, словно пробуя на вкус что-то странное и потенциально несъедобное. — Поздняя прогулка? Он не двигался с места, блокируя узкий проход своим телом. Его ухмылка была вызывающей, но в его позе читалась привычная лень. — Освободи проход, Рейли, — её голос был тихим, плоским и лишённым всяких интонаций. — У меня нет ни времени, ни желания терпеть твоё присутствие. — У меня всего лишь есть желание пообщаться, — он парировал с той же ленивой наглостью, но его глаза, острые и восприимчивые, продолжали изучать её, выискивая трещину в её ледяной маске. — Откуда путь держишь... в таком наряде? Эвелин дернулась, пытаясь пробиться дальше, чувствуя, как волна раздражения и предельного напряжения сливается с ещё не улегшимся оргазмом. — Лучше бы тебе поумерить своё любопытство, Регинальд, — прохрипела она без единой эмоции. Глаза холодные, зрачки практически полностью перекрыли радужку, — иначе я подумаю, что ты собираешься надо мной надругаться. Освободи. Проход. Её пальцы, удерживающие полотенце, сжались сильнее, но лицо оставалось абсолютно спокойным. Рейли задержал на ней взгляд, оценивая риски. Удовольствие от дразнилки не стоило возможных проблем. Он презрительно фыркнул, и наконец-то, с преувеличенной неохотой, отступил в сторону, давая ей пройти. — Как скажешь, леди. Храни свои секреты. Эвелин скользнула мимо, не удостоив его взглядом, оставляя за собой легкий шлейф воздуха и аромата собственного тела. Она чувствовала на своей коже его пристальный, колючий взгляд, впивающийся в её спину. Он что-то пробормотал ей вслед — очередную колкость, глупую и предсказуемую, — но слова потеряли смысл, превратившись в пустой шум. Она вошла в спальню, притворив за собой дверь с почти неслышным щелчком. Комната была погружена в тяжелый, неподвижный сон. Полотенце соскользнуло на пол бесформенной белой кучей. Обнажённая, она скользнула под прохладное одеяло, натянула его до самого подбородка и легла на спину. Широко открытые глаза уставились в тёмную ткань балдахина над головой. Теперь, когда адреналин отступил, на смену ему пришла ясная, холодная пустота. Она была сосудом, из которого выплеснули всё — и ярость, и желание, и страх. Осталось лишь идеальное, вымороженное спокойствие. Кончики её пальцев коснулись губ. Она снова почувствовала его вкус — придуманный, идеальный. Эвелин никогда не целовала Октавиуса. Она даже не уверена, что он знает о её существовании. Она тихо хмыкнула в темноте. Конечно, это преувеличение. Они учатся на одном курсе, пересекаются в коридорах, их взгляды, должно быть, встречались десятки раз. Он точно знает. Но смотрит ли он на неё? Видит ли? Для неё это было неважно. Ей было достаточно лишь запаха его подушки, отпечатка его тела на простыне. Этого хватало, чтобы построить целый мир. Она закрыла глаза, позволив тьме сомкнуться над собой. Теперь её ждал сон. И она точно знала, что он будет о нём.