Глава 26

1949 год. Казалось, жизнь, измучив их, наконец смилостивилась, подарив долгожданную передышку. Дом наполнился звонким детским смехом, в саду изумрудом пробивалась молодая трава, и даже сквозь густую тень прошлого робко выглядывало солнце надежды. Эмма вновь носила под сердцем дитя – тихая, трепетная радость, о которой они пока говорили лишь шепотом, словно боялись спугнуть нежную птицу счастья. Но судьба, злодейка, снова распорядилась иначе. Ричард Фостер слег внезапно, пораженный неведомой хворью. Болезнь, словно безжалостный жнец, стремительно отнимала у него жизненные силы, и дом Фостеров вновь погрузился в зловещую пучину тревоги. Эмма, несмотря на тяготы своего положения, каждый день, превозмогая слабость, спешила к родителям: помогала матери по хозяйству, несла бремя забот о магазине, часами сидела у постели отца, смачивая его иссохший лоб прохладной водой, пытаясь хоть немного облегчить мучительную боль. Баки помогал, как умел – то возился с неугомонным Стивеном, отвлекая его от горестных дум, то брал на себя непосильную ношу домашних дел. Но он видел: с каждым днем хрупкие плечи жены сгибались под бременем все возрастающей ответственности. Эмма упрямо держалась, словно маленький, но отважный воин, не желающий сдаваться на милость врага. Но ночами, когда Джеймс просыпался от ее беззвучных рыданий, сотрясавших ее тело, он понимал: силы ее на исходе, и тонкая нить надежды вот-вот оборвется. В тот роковой день все закончилось. Ричард ушел из жизни у нее на руках, оставив зияющую рану в ее сердце. Сколько смертей видела она в госпиталях, сколько жизней угасло у нее на глазах… но то была война, чужие сыновья, мужья, братья, уходящие в вечность. А теперь – ее отец, ее незыблемая опора, ее верный наставник. Эмма рыдала беззвучно, содрогаясь от горя, крепко прижимая его безжизненную руку к своей груди, словно наивно надеясь вернуть его назад, вдохнуть в него ускользнувшую жизнь. Розали, обезумевшая от горя, тихо стонала рядом, а Баки, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк, смотрел на эту душераздирающую сцену и с болью осознавал, что потерял человека, ставшего ему ближе родного отца. С этого трагического дня дом Фостеров изменился навсегда. Розали словно за одну ночь превратилась в немощную старуху, и Эмма, вместо того, чтобы самой искать защиты и утешения, стала ее единственной опорой, ее нежной заступницей. Она держалась из последних сил, стараясь не показывать свою боль, но внутри ее хрупкая душа безжалостно крошилась, рассыпаясь в прах. Непрекращающийся стресс, изматывающие бессонные ночи, горькие слезы отчаяния – все это не прошло бесследно, оставив неизгладимый след на ее измученном теле и душе. Через несколько мучительных недель случилось то, чего она боялась больше всего на свете. Безжалостная трагедия нанесла еще один удар – выкидыш. Когда врачи произнесли страшные, как смертный приговор, слова, Эмма смотрела на свои дрожащие ладони так, будто именно они предали ее, выронив драгоценный дар. Ей казалось, что она подвела Джеймса, их нерожденного ребенка, подвела саму жизнь, отказавшись принять ее бесценный дар. Она молчала, закрывшись в себе, отгородившись от всего мира стеной отчаяния, и только однажды, в порыве безудержного горя, прошептала, словно сломанная кукла: — Я не смогла… Я всё потеряла… Джеймс обнял ее так крепко, как только мог, стараясь всей своей любовью и силой удержать ее на краю этой черной бездны, не позволить ей сорваться в пропасть безумия. Он гладил ее шелковистые волосы, шептал в иссохший висок слова утешения, полные любви и надежды: — Это не твоя вина, Эмма. Ты ни в чем не виновата. Ты никого не предала. Ты моя. Моя Манни. Мы всё выдержим, слышишь? Всё преодолеем вместе. Он видел ее невыносимую боль и понимал, что его собственное сердце обливается кровью, истекает мучительной болью. Он потерял нерожденного ребенка, второго отца… но главное – не потерять ее, не дать ей сломаться. Он держался за нее, как когда-то отчаянно цеплялся за ледяной край вагона, мчащегося в сибирскую стужу. И снова не отпустит, чего бы это ни стоило. Эмма плакала в его объятиях, выплакивая свое горе, свою боль, свою утрату. И только плюшевый заяц, одиноко лежавший в изголовье их кровати, своим молчаливым присутствием тихо напоминал: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Пусть израненная, истерзанная, но продолжается. Ночью, когда дом наконец погрузился в тишину, Эмма уснула – не от долгожданного покоя, а от изнуряющей усталости и неиссякаемого потока слез. Баки тихо укрыл ее пледом, бережно поцеловал в висок и, стараясь не разбудить, вышел на задний двор. Воздух был влажный и прохладный, напоенный ароматом земли и прелой осенней листвы. Он опустился на деревянные ступеньки крыльца, положив натруженные локти на колени, и устремил взгляд в бескрайнее звездное небо, усыпанное мириадами мерцающих огней. В его сильной руке блеснул в свете луны старый браслет – потертый, но все еще крепкий, символ его прошлой, полной боли и потерь жизни. В груди щемило так, что хотелось закричать от отчаяния, выпустить наружу всю ту боль, что скопилась внутри. Он потерял слишком много: своих родителей, Стива, боевых товарищей, отца Эммы, теперь еще и нерожденного ребенка, которого они так ждали. Но сильнее всего душила мысль о том, что он не имеет права сломаться, не имеет права поддаться отчаянию. Потому что в соседней комнате спала женщина, доверившая ему все самое ценное, что у нее было – свою жизнь, свою израненную душу, свои хрупкие надежды. И если она рухнет, сломается, погибнет, то вместе с ней рухнет и он, погребенный под обломками ее разбитого сердца. Баки устало провел ладонью по лицу, стиснул зубы до боли в челюстях и выдохнул в ночную темноту, словно давая клятву самому себе: — Я выдержу. Я должен выдержать. Ради тебя, Манни. Ради нас. И будто в ответ на его безмолвную мольбу, в доме послышался легкий скрип половиц. Джеймс обернулся и увидел босоногого Стивена – растрепанного, в полосатой пижаме, с любимой плюшевой игрушкой в руках. — Папа… — мальчик неуверенно шагнул ближе, ища защиты и утешения. Баки вытянул руку, приглашая сына подойти, и помог ему сесть рядом. Стивен, не раздумывая, устроился на его коленях, прижавшись всем телом к отцовской груди, будто и сам искал в нем спасение от ночных кошмаров. Они сидели молча, погруженные в свои мысли, каждый в своей боли. Маленькая ладошка робко скользнула к браслету на запястье Баки и крепко сжала его, будто пытаясь разделить с отцом его бремя. Джеймс почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком, мешая дышать. Вот ради кого тоже нужно жить, несмотря ни на что. Ради нее, его Манни. Ради него, его маленького Стива. Он прижал сына крепче, вдохнул родной запах его волос – теплый, домашний, дарящий ощущение покоя и безопасности. И в эту тихую, полную боли ночь, среди мерцания звезд, Баки поклялся себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволит тьме забрать у него то, что осталось. Он будет бороться до конца, пока бьется его сердце, пока течет в жилах кровь.