Глава 3. Горечь спирта

08:31 Дизельное сердце «Беларуса» разрывало предрассветную тишину посёлка в клочья, выплёвывая в морозный воздух чёрные жирные клубы выхлопа. Шура и Дима, покрытые грязью и ледяной коркой пота, копошились у порванного троса, пытаясь скрепить разлохмаченные концы отрезком трубы. Они били по нему небольшой кувалдой — и каждый удар отдавался в зубах сухим костяным чвяк! Пучков дрожал. Не от поднявшегося ветра, который резал щёки, как бритвой. Его трясло изнутри. Та капля крови под дверью… она не просто была. Она пульсировала. Тускло, еле заметно в сером свете. За всю свою карьеру он видел много крови. На бойнях, в хлевах, на операционных столах для скота. Но эта была… вишнёво-чёрной. Слишком густой. И блестела не как запёкшаяся жидкость, а как нефть под фонариком или как глаз огромной мухи. «Свежая, — прошипел инстинкт где-то в подкорке, заставив сердце ёкнуть ледяной иглой. — Будто только что вытекла». Озвучивать вслух свои панические подозрения не стал. Не при Рыжове. Городской пиздюк уедет, а ему ещё работать с местными много лет. — Болгарку мне принесёт кто-нибудь или нет?! — его голос сорвался в рычание, рвущее горло. Рыжов, прижимая локоть к боку, в который врезался стальной хлыст троса и пульсировала горячая боль, проковылял к «Газели». Лицо ревизора было землистым, а губы бескровными. Он вытащил из-под сиденья тяжёлую аккумуляторную болгарку Bosch. Её металлический корпус, пропитанный ночным холодом, обжёг пальцы даже сквозь перчатки. Инструмент был тяжёлым, как грехи хозяйки объекта ревизии. Галина продолжала стоять, словно приговорённая к позорному столбу. Она смотрела, как эти люди готовятся вскрыть её морозилку — её крепость, её тюрьму, её смысл — и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Не метафорически. Буквально. Ноги стали ватными, колени подкашивались. «Откроют — и всё. Дикий кабан. Без бумаг. Без клейма. Конец кредиту. Конец Тане. Конец всему». Засаленный шарфик впивался в горло, словно удавка. Захотелось затянуть его туже, перекрыв доступ к этому миру раз и навсегда. — Сверху нужно резать! — Шура крикнул, перекрывая рёв трактора. — Димка! Сооруди щит, искры полетят похлеще пуль! Из подполья вырвался новый клуб дыма. Густой, жёлтый, маслянистый солярный чад. Как дыхание дракона из сказки, которой пугают непослушных детей. 8:33 Артём прижался к мёрзлому боку полутуши. Затылок упёрся в холодную, как айсберг, плоть. Гул снаружи и лязг железа доносились сквозь стены не звуком — давлением. Как будто огромный пресс медленно, неумолимо сжимал ледяной гроб, в котором они оказались. Даша дрожала мелкой бешеной дрожью, сотрясающей всё тело. Колька сидел на полу, придерживая босую ногу, завёрнутую в грязный рукав его же куртки. Ступню периодически пронзала боль, но уже отдалённо, словно сигнал с другого конца тоннеля. Школьник искусал губы до крови, та замерзала, превращаясь в солёные кристаллики. Курить хотелось до судорог в животе. Но вместо табачного дыма парень вдыхал мерзкую смесь прогорклого жира, старого мяса и едкой солярки, просачивающейся из-под двери. Аромат, от которого подкатывала тошнота, комком вставшая в горле. — Слушайте сюда, — процедил сквозь зубы Артём, начав вышагивать по периметру, чтобы согреться. — Пока они вскрывают эту консервную банку… нам придётся прокуковать на морозе ещё минут тридцать. Может, больше. Потом… Он постучал костяшкой по своему колену. — Начнут деревенеть суставы. И мышцы. В полумраке грузчик обо что-то запнулся. Наклонился. Ремешок? На другом конце, под стеллажом, небольшая сумка с инструментами. Видимо, ремонтники оставили её внутри, когда возились с замком. Артём рухнул на колени, судорожно расстегнул молнию. Руки не слушались, пальцы одеревенели. Нащупал холодный пластик бутылки. Выдернул. В мутно-зелёном свете проступила наклейка с надписью шариковой ручкой: «Для горелок. Технический спирт». Артём свернул пробку. Резкий запах ударил в нос. Поднёс ко рту. Один глоток. Согреет. Как самогонка. — Технический же! — выдавила Даша. Глаза её, широко раскрытые в полутьме, лихорадочно блестели. — А если там метанол! Ослепнешь, как те алкаши в Ракитном! На днях хоронили. — Да не должно быть там метанола, — неуверенно парировал Артём, разглядывая находку. Дед покупал подобный спирт на рынке у мужика с лицом, похожим на печёное яблоко. «Хорошая горючка, паря, чистая». В голове всплыла картинка: мозолистая рука деда мажет этой жгучей жижей его порезанный палец. Затем, подмигивая внуку, делает глоток. И ничего с ним не стало. — Чуть больше примесей в спирте и всё. Денатурат. Жжёт, но согреет. — На! Попробуй. Один глоток. На посошок, — Артём сунул бутылку Кольке. Его рука дрожала. — Требуха внутри согреется. Поверь. Колька колебался. Глаза его бегали, как у затравленного зверька. Но жгучее желание любого тепла, иллюзии спасения, пересилило страх. Он схватил ёмкость, приник к горлышку, как младенец к груди, и жадно глотнул. Жидкость не пошла — ворвала́сь. Обожгла горло и пищевод, ударила в желудок белым калёным железом. Ощущения тепла пока не возникло. Был ожог, чувство, будто проглотил наждачную бумагу, смоченную в йоде. В носу запекло, слёзы хлынули ручьём и тут же застыли ледяными бусинками на ресницах и щеках. — Фу-у-у… — выдохнул он, и изо рта вырвалось облачко пара, пахнущее бензином. — Бензин там, что ли? — Зато мозг поверит, что мы у тёплой печки, — хрипло пояснил Артём. Он выхватил у школьника литровую бутыль и сам отхлебнул из горлышка. Жидкость прошла по горлу огненной змеёй, сводя мышцы в болезненный спазм. Но где-то глубоко в груди вспыхнул крошечный, жалкий костёрчик иллюзии. Химера тепла. Артём усмехнулся, оскалив зубы. — Вот видишь? Живее всех живых. Даша смотрела на бутылку, как на гремучую змею. Грузчик сунул её ей прямо в лицо. Запах ударил с новой силой. И в момент, когда болгарка снаружи издала первый пронзительный визг, она решилась. Запрокинула голову и влила в себя добрых пятьдесят грамм ядрёной пакости. Жидкость обожгла кипятком, сжав горло в тиски. Через пару секунд в висках застучало, потом зазвенело. И появилось оно — то самое обманчивое тепло. Как будто кто-то внутри чиркнул спичкой о рёбра. Маленький, жёлтый, согревающий огонёк где-то под ложечкой. — Ну как? — Артём вытер рот тыльной стороной руки. Кожа мгновенно онемела. — Теплее? Они не знали, что спирт в действительности не греет, а лишь ускоряет замерзание, обманывая тело. Попадая в рот, алкоголь воздействует на рецепторы, определяющие температуру, поэтому человек и ощущает тепло от алкоголя. Но понимали: в этой ледяной могиле вспыхнул крошечный, пусть и вонючий огонёк надежды. И пока он горел, можно было не думать о том, что пальцы уже не чувствуют холода, потому как начинают отмирать. Можно было не слышать, как с туши секача, несмотря на мороз, падают густые капли. Не воды. Тёплой тёмно-бордовой жидкости. Они шлёпались на бетонный пол между ног Кольки, оставляя жирное масляное пятно, похожее на раздавленного паука. И запах… сладковатый, гнилостный повисал в воздухе, смешиваясь с вонью спирта и дизеля. Снаружи болгарка вгрызалась в сталь. Искры, ослепительно-яркие, роем вырывались из-под диска, осыпая Диму, державшего кусок фанеры в качестве щита, горячим злым дождём. Каждая искра прожигала воздух, оставляя в носу запах озона и горелого металла. Пучков, прищурившись в световом шоу, вдруг заметил, что та самая вишнёво-чёрная капля крови под дверью… начала увеличиваться. Медленно. Неуклюже. Ветврач почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Не от холода. Внутри Артём отсалютовал бутылкой для нового «согрева». Его рука уже не дрожала. А Колька всё ещё смотрел на пятно. Оно определённо… пульсировало. И звонок в голове — тот самый, школьный, зазвенел с новой силой: ДЗЫНЬ! Не предвещая перемены. 08:36 Диск, впиваясь в вымороженную сталь, издавал звук, от которого ныли зубы и сжимались яички. Искры вырвались не фонтанчиком, извержением. Ослепительные, бело-голубые кометы, раскалённые до адских температур. Они шипели, впиваясь в слой инея, покрывавший дверь. Там, где они касались льда, мгновенно возникали крошечные дымящиеся кратеры. Из этих чёрных дырочек, будто из ран, поднимались тонкие струйки пара, последние вздохи выжженной влаги. Внутри камеры стены ожили. Не просто задрожали, по ним бежала мелкая бешеная рябь, словно под тонкой кожей металла мечутся миллионы стальных мурашек. Колька вдавил костяшки кулаков в глазницы, растирая глаза. Даша прижала ладони к ушам. Тонкий звенящий гул резонирующей морозилки заполнял череп, как писк комара, вытесняя мысли и оставляя только животный страх. — Держитесь! — голос Сергея Петровича пробился сквозь грохот, словно из-под толщи льда. — Скоро разрежем! Эхо слов повисло в ледяном воздухе камеры. Оно не обещало спасения. Оно сулило лишь выход. Куда? В чём? Сознание троих пленников, замутнённое спиртом и холодом, не могло сформировать образ свободы. Первые лоскуты металла провалились внутрь. Шура сменил позицию, вытирая с лица крошечные тлеющие ожоги от искр. Дима прикрывался фанерным щитом, но ослепительные брызги прожгли дыры в его спецовке. Прореха в двери морозилки разрасталась, как рот чудовища — рваный, зияющий, с осклизлыми краями ржавчины и инея, из которого валил густой молочно-белый туман. Сергей ткнул фонариком в эту клубящуюся смесь. Луч света утонул в мути, как в гниющей вате. Ничего. Только движущаяся, непроницаемая пелена. — Нужно резать глубже! Это был только первый слой! — зарычал Шура, перехватывая болгарку другой рукой. Галина, неосознанно грызя ногти, отступала. Шаг за шагом. Спиной к груде пустых ящиков. Её лицо было маской, изваянной из серого воска. Страх перед Рыжовым, перед законом, перед крахом её маленькой продуктовой империи, что она выстраивала годами, был сильнее инстинкта самосохранения. Она видела, как инспектор, бледный, с безумным блеском в глазах, наблюдал за резкой. Такой не отступит. Но что можно сделать? Внутри ледяного склепа иллюзия тепла разрослась, как плесень в тёплом подвале. Вторая порция горячительной жижи сделала своё чёрное дело. Жар поднялся не только к голове. Он создавал сладковатую, пьяную уверенность, что пальцы снова чувствуют, что куртка греет, что стены камеры… отодвинулись. На метр. Или на целую вечность. Воздух уже не казался таким колючим. Алкогольная ложь была сладка и неотразима. — А давай споём! — Колька вдруг зашипел, его голос сорвался в пьяный шёпот. Глаза лихорадочно заблестели. — Деревня-деревня, глухомань! — Завали варежку, дебил! — Артём буркнул, но и его собственный язык заплетался, став ватным. Колька не слышал. Алкоголь в тощем теле бушевал, выплёскивая наружу школьные кошмары и подростковый бунт. Он начал бить ладонью по ящику с салом. Бум. Бум. Бум. Глухие аритмичные удары, похожие на удары молота по крышке гроба. Они сливались с визгом болгарки снаружи, создавая жуткий дисгармоничный саундтрек их агонии. — Прекрати! — Даша попыталась крикнуть, но слова вывалились сдавленным хрипом. Язык ощущался бруском мыла во рту. И тут, сквозь химический туман в голове, проползла абсурдная мысль, подсунутая алкоголем и парами дизеля, что просачивались снаружи. «А может, и правда спеть?» Спирт мастерски стирал грань между спасением и безумием. Артём же поддался другому желанию. Мании огня. То крошечное, обманчивое пламя спирта внутри его требовало подкрепления. Внешнего. Настоящего. Видимого. Ощутимого. Он схватил обломок доски. Ножом (пальцы едва слушались) содрал щепу, создав грубый факел. Полил спиртом щедро, так что жидкость заструилась по руке, обжигая и немея кожу. — Артём… Дым… Задохнёмся… — голос Даши был слабым и лишённым веры. — Надо прогреть… уплотнитель! — он объяснял с пьяной убеждённостью, тыча пальцем в дверь. Глаза грузчика горели лихорадочным блеском. — Чтоб отлип! Они снаружи… услышат! — Он стучал кулаком в сталь: Тыц! Тыц! Тыц! Звук был глухой, как стук по трупу. — И поймут… где мы! «Они же и так знают, где мы!» — промелькнуло в остатках здравого сознания девушки. Вид факела, доски, пропитанной горючим, вселял ужас. Этот огонь будет жадным. Он сожрёт последние крохи кислорода, оставив их задыхаться в дыму собственной глупости. И стальная коробка превратится в газовую камеру. Колька, хихикая сквозь слёзы (или не слёзы? Спиртовые испарения разъедали глаза), щёлкнул зажигалкой. Прогретый в кармане газ выдал ровный голубоватый хищный язычок. Парень ткнул его в пропитанную доску. Щепа занялась не сразу. Сначала с тихим фьюк вспыхнул спирт на поверхности синеватым холодным пламенем. Потом огонь впился в дерево, загудел и стал оранжево-жёлтым, живым. Свет ударил по глазам, ослепляя. В этом дрожащем неровном пламени они увидели. Туши. Покрытые не просто инеем. Это был хрустальный саван. Миллионы крошечных, острых, как бритва, кристалликов льда, переливающихся в свете факела всеми цветами кошмара — кроваво-красным, сиреневым, ядовито-зелёным. Как гигантская мерзостная люстра из осколков бутылочного стекла. Колыхающееся пламя в руке Артёма отражалось в кристаллах вспышками, создавая движущиеся чудовищные тени, похожие на скрюченные рёбра гигантского скелета, на когтистые лапы, на разинутые пасти. Они плясали на стенах, сливаясь с реальными очертаниями висящего мяса, создавая иллюзию, что туши шевелятся. Что этот хрустальный покров — не лёд, а хитиновый панцирь. Что глаза под веками, мутные, молочно-голубые пуговицы, вот-вот откроются. — Да ну на хер… — испуганно прохрипел Артём, поворачиваясь к двери. — Греем… Он потянул факел к заветному уплотнителю. Пламя облизало замороженный металл. Капли жира, попавшие на сталь за годы существования морозилки, зашипели и завоняли горелой плотью. В левом верхнем углу двери внезапно проступила небольшая оранжевая полоса. Сквозь образовывающуюся прореху посыпались искры от болгарки. Они падали внутрь, сталкиваясь с языками пламени факела, которым водил Артём. Получался адский микс: с одной стороны — режущий холод и искры, с другой — пляшущий огонь и дым. Стена словно превращалась в поле боя стихий, а трое пленников — в заложников, зажатых посередине. Даша смотрела, как огонь приближается к скоплению кабелей и тонких трубок фреона у потолка — старых, в треснувшей изоляции. — Кабели… Артём… кабели! Но тот уже не слышал. Он видел только манящий кант уплотнителя и ложное спасение в тепле пламени. А внизу, у ног Кольки, масляное пятно от падающих с туш капель… будто вздохнуло. Затем выпустило пузырь тёплого пара. И запах… сладковато-гнилостный стал ещё гуще. Насыщеннее. 08:40 Шура водил болгаркой вдоль прорези, как скальпелем по окостеневшей плоти. Тридцать сантиметров адского скрежета. Стальная многослойная преграда возмущённо сдавала позиции. Трещина увеличивалась. Через отверстие размером с детский кулак вырвался белый и плотный, как вата в лёгких утопленника, туман. — Свет! — Дима, припав к дыре, заорал так, что слюна брызнула на металл. — Эй! Там что-то горит! Шура присмотрелся. В прорехе мелькнуло рыжее живое пламя. — Мать твою… — выдохнул он, не веря глазам. — Там… факел! Сергей Петрович машинально переместился подальше. Рыжов, втянув воздух, закашлялся. Смесь солярных испарений и едкого аптечного духа спирта ударила по рецепторам. — Осторожно, кретины! — его голос сорвался на визгливые ноты, непривычные для солидного возраста. Пучков схватил Шуру за рукав. Глаза ветврача за стёклами запотевших очков были круглыми, как пятаки. — Болгарка! Искры! Глуши! Шура нажал выключатель. Диск захлебнулся и замер. В наступившей тишине из дыры в морозилке донеслись звуки. Хрипы. Глухое мокрое бульканье в забитой раковине. И скрежет. Металлический и сухой, словно кости, перетираемые в мельнице. Артём, ведомый спиртовым бесом, продолжал тыкать угасающим факелом в резиновый уплотнитель. Нагретая резина шипела и добавляла копоти в остатки пригодного для дыхания воздуха. Даша стояла рядом, держа его за локоть. В нос бил запах палёной кожи, смешанный с химической вонью. Желудок судорожно сжимался, но выдавать рвоту было нечем. Организм был пустым, вымороженным сосудом. Щепа на факеле сгорела дотла и огонь жадно «кушал» теперь саму доску. Дзынь! Чистый, высокий, звенящий звук, словно ударили по хрустальному бокалу. От перепада температур сталь «вздохнула». Микроскопическая трещина тоньше волоса побежала от раскалённого участка вверх. Лёд, покрывавший дверь, рассекла серебряная молния. Сергей, отложивший болгарку, от отчаяния лупанул киянкой по панели рядом с дырой. «Добьём!» — мелькнуло в сознании. КРА-А-АК! Не треск. Вспышка. Слепая ярость удара извне встретилась с внутренним напряжением перегретой поверхности. Щель рванулась вверх и вниз на полметра. Ледяной панцирь лопнул, осыпавшись стеклянным дождём. Колька отпрянул. В пьяном мозгу разрез на двери воспринимался глазом чудовища. — Вы это… видите?! — прошептал он, голос сорвался в писк. 08:42 Артём осознал — его с трудом добытое пламя умирало. Инстинкт. Глубже страха. Глубже разума. Он тряхнул бутылкой и плеснул на тлеющие угли остаток спирта. Пламя вспыхнуло с резким хлопком. Не ожило — выстрелило. Капля спирта попала в завихрение воздуха из разреза, поднявшего дизельные пары. Столб огня, синий у основания и ядовито-жёлтый в верхушке, швырнуло к потолку. Он облизал слой льда и тут же погас, задушенный холодом, словно мокрым одеялом. Колька испуганно завизжал. Нечеловечески. Высоко. Он метнул осколок бутылки в образ монстра, не целясь. Даша рванула Артёма за рукав, утаскивая подальше от вспышки. Факел выпал, зашипев на полу. Воздух наполнился резким запахом… хлороформа? Сладковатого, приторного, будто из стоматологического кабинета. В спирте определённо присутствовали лишние примеси. — ТЫ… НАС… У-У-УБЬЁШЬ! — Даша выкрикивала слова между приступами кашля. Лёгкие горели, бронхи сжимались. Дым плюс химический чад душили эффективнее удавки. — Кто там что палит?! — рёв Рыжова прорвался сквозь щель, зверский и полный ярости. А внутри уже зарождался новый кошмар. Там, где огонь коснулся потолка, ледяной панцирь не просто растрескался. Он «распустился». Крошечные ледяные «чешуйки» зашелестели, осыпаясь градом на головы невольных узников. Колька, услышав новый звук в отравленном алкоголем мозгу, рванул. Но не к спасительной щели. От неё. Инстинкт гнал прочь от света фонаря, бьющего из прорехи. Этот свет резал туман, образуя длинное жёлтое лезвие, которое, казалось, целилось прямо в лицо. Он отпрыгнул и тут же поскользнулся на жиже (крови? слизи?), врезавшись спиной в висящую полутушу. Мёртвый кабан ответил. Замороженный бок, твёрдый, как плита надгробия, отбросил школьника с глухим стуком. Парень смачно приземлился на задницу. Туша на крюке закачалась, и с потолка в невезучую ступню парня воткнулась сосулька. Длинная, как стилет, заточенный естественным холодом. Она вошла остриём в плоть с мерзким, приглушённым чвяком. Колька вскрикнул. Не слогом. Визгом. Звук, от которого Даша ощутила, как собственные нервы лопаются перетруждёнными струнами. В ушах… зазвенело. Колоколами. Гулкими, погребальными. — ЗВО-О-НОК! — заорал Колька, уставившись на пробитую ногу и размахивая руками, будто отмахиваясь от невидимых ос. — ТРЕТИЙ! ТРЕТИЙ УРОК! БЕГИТЕ! Даша кинулась к нему, пытаясь прикрыть собой, как щитом от безумия. — Коля! Посмотри на меня! Успокойся! Никакого урока нет! Но тот видел в глазах девушки лишь отражение. Отражение жёлтого фонарного луча из щели. И это отражение превращалось воспалённым мозгом в гигантские пылающие колёса паровоза, которые неслись прямо на него, грохоча звонком самой смерти. Он заорал снова, бессмысленно, животно, и рванул прочь, ударив кулаком по воздуху, едва не размозжив голову о стальную стойку стеллажа. Его пробитая ступня скользила по кроваво-ледяной жиже, оставляя алые мазки на ледяном бетоне. Спасение было так близко, рукой подать до щели, и так бесконечно далеко. Запертое в клетке изо льда, спирта и нарастающего безумия. Снаружи в жёлтом свете фонарей, в дыму и искрах, Сергей Петрович Пучков услышал дикий вопль изнутри морозилки. Не крик о помощи. Вой загнанного зверя, уже наполовину принадлежащего тому миру, куда вела таёжная прогалина и закипающая кровь. Он почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Не от мороза. От предчувствия. Они словно выпустили что-то наружу. Или выпустили… 08:45 Шура, услышав про огонь, действовал инстинктивно. Он впился в огнетушитель, стальной баллон, что висел на стене. Пламени мужчина не видел — только клубящийся ядовитый дым, вырывающийся из щели, и запах — едкий, химический, как горелая пластмасса, смешанная с дешёвым самогоном. Сорвал чеку, направил раструб в зияющую рану и нажал рычаг. П-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! Не струя. Извержение. Белая, удушающая туча порошка едкой минеральной пыли рванула внутрь камеры. Она неслась лавиной, жадно заполняя пространство, впивалась в лёгкие, забивала нос, лезла в глаза и скрипела на зубах. Артём вдохнул раз — глубоко, рефлекторно. И его мир схлопнулся. Грудь сдавило раскалёнными тисками. Каждый бронх, каждая альвеола заполнились меловой пакостью. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, которого практически не было. Даша успела натянуть капюшон, превратив его в подобие жалкого фильтра. Она дышала сквозь ткань, но каждый вдох казался глотком мокрого цемента. Колька захлебнулся. Его кашель был уже не кашлем. Это были конвульсии — сухие, разрывающие, будто невидимые крюки рвали его изнутри. Каждый спазм вырывался хриплым воплем, похожим на предсмертный хрип животного в капкане. Порошок смешался с паром и дымом, создав адскую взвесь, грозя погубить запертых ещё до конца спасательной операции. Рыжов, осознавая последствия, снова включил болгарку. Искры, смешавшись с белой пылью, превращались в бешеный светлящий ад. Мириады ослепительных горящих точек, носившихся в клубящейся мути бешеными пчёлами. Галина беспомощно стояла в стороне. Искры? Снег? Пепел с неба? Всё смешалось в серой кружащей мгле. Она закусила губу до крови — солёный вкус был единственной реальностью для неё в данный момент. — Пять минут! — голос Шуры разрезал воздух. — Ещё пять и прорежем лаз! Сергей Петрович, держа фонарик дрожащей рукой, тыкал лучом в белую пелену. Он не видел силуэтов. Видел только движение — смутное, корчащееся в глубине молочного ада. Но живое! Он знал: они там. Падают. Задыхаются. В пыли, во льду, в собственном страхе. А он, ветврач, спасавший коров от родильного пареза и телят от поноса, был беспомощен. Как ребёнок перед стихией. 08:48 Белая пыль осела. Но не исчезла. Она покрыла волосы, одежду, лицо тончайшей едкой плёнкой. Каждый вдох, тысячи крошечных, острых, как бритва, иголок, впивающихся в слизистую трахеи, царапающих бронхи, застревающих в носу колючими занозами. Глаза горели, как будто в них насыпали песка. Казалось, кто-то взял старую гипсовую повязку, растёр её в мелкую злую пыль и высыпал прямо в глотку узникам. Артём хрипел. Спирт в его крови бушевал ложным пожаром, заставляя сердце колотиться как бешеное, но лёгкие оставались двумя мешками, набитыми мокрым тяжёлым цементом. В приступе спиртового безумия он плеснул часть жижи на пол — «осадить пыль». Даша пригнулась пониже, втянув голову в капюшон, как черепаха. Она зажимала нос пальцами, пытаясь отфильтровать воздух сквозь ткань рукава. На языке — горечь школьного мела, смешанного с пылью от стирательной резинки и запахом старой аптеки. Горечь бесполезных познаний перед лицом абсурдной гибели. Колька без умолку кашлял, прислонившись к стене. Лицо его было белым от взвеси, как у клоуна. Он успел вдохнуть полной грудью в самый момент «извержения». Кашель «бил током» — сухой, лающий, сотрясающий худое тело. Каждый спазм заканчивался беззвучным, натужным вздохом — воздуха не хватало. В голове дзынь-дзынь-дзынь звенело с неумолимой силой. Третий урок! Третий урок! Он попытался встать, подползти к щели, к свету, к воздуху, но ноги не слушались. Снаружи медленную болгарку сменил новый «монстр». Бензорез, который притащил из дома сообразительный тракторист. Диск в четыреста миллиметров завыл, словно ракета на старте. Шура вцепился в рукоятки, его промёрзшие рукавицы скользили по металлу. Искры изрыгались из-под диска сплошным бешеным потоком, гуще, ярче, злее, чем прежде. Шура вёл рез по новой дуге, подальше от змеящихся трубок хладагента. Металл, скреплённый годами мороза, ржавчины и отчаяния, сопротивлялся. Пучков, бледный как полотно, держал покрывало, кусок грязной ткани из трактора, воняющей соляркой. Рыжов невозмутимо снимал всё на планшет. Для акта по форме Н-6. Для отчётности. Галина, прижатая к холодной стене зала, почувствовала, как её нога нащупала что-то. Толстый оранжевый кишечник удлинителя, ведущий к инвертору в «Газели». Трусливый разум мгновенно выдал новое предложение, не опираясь на логику. «Сейчас. Или никогда». Дрожащие руки нашли вилку. Не думая. Дёрнула. Вилка выскочила из розетки с короткой злобной искрой и хлопком. Лампы подсветки над Шурой моргнули, как умирающие светляки. Бензорез не заглох, он трудился независимо, но даже его рёв на миг потерял уверенность. — Чё за херня?! — заорал Шура, оглядываясь. — Бобик сдох? Галина сунула руки глубоко в карманы телогрейки. Пальцы наткнулись на ключи от магазина и скомканную бумажку, квитанцию на последний денежный перевод Тане. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и упадёт на грязный пол, трепеща, как пойманная рыба. «Ради тебя, Танюшка. Ради тебя». 08:55 Искры от бензореза, проникшие сквозь увеличивающийся разрез, сыпались внутрь огненным дождём. Артём, задыхаясь и с глазами, полными безумия и отчаяния, всё ещё носился со своей идеей. Он сунул в горлышко бутылки с остатками спирта носовой платок из кармана. Получилась жалкий кустарный «коктейль Молотова». Против льда и стали. — Оставь свои придурочные идеи, ёб твою мать! — Даша схватила его за запястье. Её пальцы были странными — деревянно-негнущимися, но горячими на ощупь. Признак того, что холод уже делал своё дело, убивая нервы. — Нам воздух нужен! Чистый! А не очередной пожар! — Огонь… — Артём хрипел, пытаясь вырваться. Веки грузчика подрагивали, как у эпилептика перед припадком. — Огонь выест лёд… выжжет дыру… Полубессознательный Колька, сидя в небольшой луже собственной крови, порошка и спирта, с осколком льда в ступне, смотрел на пляшущие тени от искр на стене. Ему казалось, что тени складываются в цифру. Большую. Три. Третий урок начался. И звонок… звонок уже никогда не прозвенит для перемены. Он замёрзнет. Навсегда. Металл под воздействием бензореза выгибался, как крышка консервной банки, вскрываемой тупым консервным ножом. От двери хлынул новый запах. Не просто «старой монтажной пены» дверного сэндвича, это был запах гниющей химии, затхлой могилы и чего-то сладковато-тошнотворного, от чего у Пучкова немедленно сжался желудок. Жёлтый потрескавшийся ППУ обнажился, словно прокажённая плоть. Сергей, стиснув зубы, сунул фонарь в широкую прорезь. Луч скользнул по мертвенно-бледным глыбам сала, отбрасывая жуткие тени, и вдруг упёрся в лицо. Лицо Даши. Бледное как мел, покрытое ледяными кристаллами. Из глаз девушки текли кровавые слёзы. Сергей невольно дёрнулся назад. Не человек, а манекен из морга, оживший в кошмаре. — Мы здесь! — просипели синеватые губы. Но звук не долетел сквозь рёв бензореза, только немое движение губ. Колька наконец разглядел спасительный свет. Не просто луч — широкую щель, выход из этого белого ада. Школьный звонок в его голове, тот самый про́клятый метроном, зазвенел с новой силой — дзынь! Перемена! Выход! Галлюцинации (ледяные пауки, голос классухи) сплелись с реальностью в один рычащий вихрь. В рыжем пятне фонаря ему привиделась знакомая дверь кабинета физики. Захлёбываясь ледяной пылью, он поднялся и… тут же поскользнулся на жирном полу. Тело ткнулось всем весом в дверную панель как раз там, где металл был надрезан. Шура успел одёрнуть бензорез в сантиметре от головы школьника. Панель выгнулась наружу, но не вылетела, её удержала узкая верхняя полоска металла. Колька, продавив лист своим корпусом, повис в разломе. Пучков осторожно попытался дёрнуть его на себя, но перемычка полосы лопнула и огромный фрагмент провернулся на нижней кромке, как на оси. Куртка парня, дешёвая синтетическая подделка под «Адидас», порвалась, оставив клок на ржавой зазубрине. — Господи Иисусе! — вырвалось у Пучкова. Фонарь выпал из окоченевших пальцев, закатился под овощной ящик. Тело паренька было ледяным, неестественно твёрдым, как у резинового манекена, вытащенного из морозильника. Цел? Вроде. Но глаза… глаза смотрели сквозь него, в какую-то свою, нездешнюю реальность. Шок. Ветврач снова потянул «узника» на себя, осторожно высвобождая из металлического капкана. Шура вдруг заорал: — Берегись, панель, бл*дь! Тяжёлый фрагмент, потеряв подпор, «отпружинил» внутрь и завис в проходе диагонально — нижней кромкой в пол, верхней в проём. Проход остался, но превратился в узкую пасть с болтающимся лезвием гильотины. Даша инстинктивно отпрыгнула, прижавшись к стене. Артём, ослеплённый пылью и оглушённый звоном в ушах, нет. Панель ударила его в левый бок, припечатав к полке с салом, как муху к липучке. Послышался короткий хрусткий звук. Не громкий, но отвратительно чёткий. Хрящ ребра. Тонкий, как веточка. Облако снежной химии, вонючей и плотной, взметнулось в воздух. Артём застонал. Воздух вышибло из лёгких хриплым булькающим стоном, как из протекающего меха гармони. Сухая пыль мгновенно забила горло. 09:00 Пучков и Шура выволокли Кольку в торговый зал. Рыжов, бледный как полотно, сунул ему под голову свою куртку, но пацан бился, как рыба, выброшенная на берег. — Экзамен… звонок… я пропаду, дядя Серёжа, пропаду! — голос был тонким, срывающимся визгом безумия. — Тихо, пацан, тихо, — бормотал Сергей, пытаясь удержать бьющуюся голову. Он сунул руку в карман телогрейки, нащупал фонарик-брелок. Луч ткнул Кольке в глаз. Зрачок — чёрная бездна — едва среагировал. Контузия? Шок? Или что-то хуже… — Парень, дыши носом. Носом, слышишь? Внутри камеры Даша, ослеплённая порошком, превратившимся в едкую кашу, на ощупь пробиралась к Артёму. Руки наткнулись на холодный металл панели, придавшей левый бок грузчика к полке. Но это было полбеды. Под парнем, тёмным пятном, расползались остатки спирта. Пластик бутылки лопнул, как гнилой орех. Едкая жидкость жадно впитывалась в ледяной пол, смешиваясь с биологическими останками, порошком огнетушителя, жиром и пылью. Испаряясь, она поднимала в воздух смертоносные пары. Даша упёрлась руками в стальной лист, пытаясь сдвинуть. Жилы на тонкой шее надулись. Без толку. Ни на миллиметр. Проход существовал, но вытащить взрослого через сорокасантиметровую щель под «гильотиной» было самоубийством. Галина нашла в себе силы выползти из-за прилавка. Глаза женщины, обычно острые, как «прожекторы», были круглыми от ужаса. Не от вида Кольки, от того, что открылось вместе с прорезанным ходом. Там, в белой мгле, виднелась неприкрытая часть злополучной кабанины. Мясо. Её мясо. Из её лавки. С фиолетовыми, едва заметным в белизне пятнами под шкурой. Но никто не смотрел на кабана. — Там ещё двое! — Дима рванул Пучкова за рукав телогрейки. Его тату «LOADING…» на шее дёрнулось, как живое. — Чего встали?! — У них с кислородом беда, — Пучков всхлипнул, втягивая носом воздух. Едкая смесь спирта, пыли и разложения драли горло, предвещая химический ожог. — Шура! Тащи вентилятор! Высосем эту дрянь, пока всех не перетравило! Ремонтник бросился к газели за промышленным вентилятором. Гибкий, как удав, воздуховод был тяжёл и неподатлив. Подсоединять его пришлось к верхней кромке проёма, сразу же «прихватив» лист струбциной, чтобы сталь не хлопнулась. Искры бензореза пошли по «петле» и раме, разрезая клин, чтобы превратить щель сбоку от фрагмента в безопасный проём. Галина неподвижно смотрела, как режут «сердце» её магазина, и теперь думала только об одном. Пусть выберутся. И пусть это закончится. Турбина взвыла, вытягивая туман наружу. 09:05 Пальцы Даши, онемевшие до деревянных сучков, нащупали на полу нож-крюк. Последнее оружие Артёма. Собрав остатки сил, она трижды гулко ударила им по лежащему стальному листу. БУМ… БУМ… БУМ… Звук был глухим, как стук изнутри в крышку гроба. Снаружи услышали. Бензорез взвыл, смещаясь к центру. Шура одновременно поддомкратил край панели через деревянную прокладку. «Гильотина» поднялась на ладонь. Сергей, стиснув, схватил свою старую, пахнущую йодом маску. Натянул на лицо, ощущая резиновый холодок на щеках, и полез в проём. — Эй! Там есть кто живой?! — голос его, приглушённый респиратором, звучал как из колодца. Белый порошок и серый дым метнулись навстречу лучу налобника. В этом зыбком, ядовитом океане он различил две фигуры. Лежащие. В луже спиртово-жировой жижи, мерцающей грязным перламутром. «Нет, — подумал Пучков с ледяной ясностью ветврача. — Не холод их убьёт, а эта гремучая смесь». Он, извиваясь ужом, ухватил Дашу за плечи куртки. Холодная, словно труп. Дёрнул. Веки девушки распахнулись. Зрачки — огромные, чёрные, бездонные. В них было мало разума, но много животного страха. — Держись, девонька, — прохрипел он сквозь фильтр. — Держись, чёрт возьми! Дёрнул за куртку. Рука девушки вцепилась ему в куртку мёртвой хваткой. Артём под ней. В мутных глазах грузчика мелькнула искорка понимания: вытаскивают. И ту же секунду сверху завизжала стойка: ВЖИ-И-ИК! Домкрат слегка повело, «лезвие гильотины» начало оседать. Сергей рывком попытался вытянуть Дашу через щель, но стальной лист дёрнулся, и он, матерясь, инстинктивно отпустил. Ветврач откатился назад и буквально выпал из проёма в торговый зал, ударившись плечом о пол. — Мы их так не выдернем, сука! — сказал Шура. — Поддомкрачивать надо, пока всё не рухнуло! — ТАК ПОДДОМКРАЧИВАЙ! — рявкнул Рыжов. Шура поправил воздуховод. Турбина взревела, потянув серо-жёлтый туман на себя. Поток начал сносить пары прямо к заведённому резаку. — Остановите резак! — выкрикнул Сергей в маску, инстинктивно предчувствуя катастрофу. Но его голос утонул в рёве турбины и скрежете металла. Диск, неумолимый, как судьба, чиркнул по кромке, плавно проезжая вдоль пенопласта, где концентрация испарений была уже критической, сгустившись в видимое маслянистое облако. И тут… случилось. Жестокий, слепящий ХЛОПОК — БУМФ! Сине-оранжевый огненный шар схлопнулся за долю секунды. Слишком мало топлива для стены пламени. Но он успел создать горячую волну прямо внутрь. Словно невидимый великан швырнул бочку кипящего масла. Температура в морозилке скакнула от минус восемнадцати до минус одиннадцати по Цельсию. Мгновенно. Дашу вырвало из полузабытья этим оглушающим ударом тепла. Ноздри резко защекотало, но стало… легче дышать. Кровь рванула к обмороженным конечностям. Болячки на пальцах ожили жгучей невыносимой болью, как будто их посы́пали раскалёнными иглами. Артём вздрогнул всем телом. И тут в нос им обоим ударил новый запах. Не солярка. Не спирт. Сладковато-железистый, тягучий, как патока. Запах подтаявшей крови. Лёд, сковавший поверхность туш, начал «потеть» тончайшими розоватыми каплями. Они проступали на шершавой, местами ободранной шкуре, как роса на могильном мраморе. Этот запах грязной деревенской бани, где варят кровяную колбасу, мгновенно заполнил тесный объём камеры, перебивая даже химическую вонь. Запах плоти. Запах греха. Запах разоблачения. «Мясо тает», — мысль ударила Дашу с леденящей ясностью. Артём же услышал щелчки. Знакомые. Это снаружи — вновь завёлся бензорез, режущий обводы. Каждая искра, долетавшая сквозь металл, взрывалась в черепе командой: «СВОБОДА! УБЕГАТЬ!» Он упёрся свободной рукой в давящую панель, задвигал ногой по скользкому кроваво-жирному полу, пытаясь вывернуться. Лист капризно, зловеще заскрипел, но не поддавался. — Не шевелись! — хрипела Даша, сжимая его плечо. — Заклинит… ещё хуже… — её голос казался шелестом мёртвых листьев. Они лежали в луже тающего льда, крови и жира, под надзором мёртвых глаз начинающих «плакать» туш, и ждали. Ждали спасения или конца. Или того, что хуже конца. 09:15 Снаружи лавки февральский ветер, злобный и колючий, вбивал снег в открытую дверь. Он шуршал пластиковыми пакетами, висящими на гвоздике у кассы, как пепельными призраками. Рыжов с обожжённой бровью после вспышки лязгнул зубами. — Шура! Хватит искр! Давай перфоратором! Нах этот резак! Сергей стоял над Колькой. Пацан трясся под пледом, что принесла из своей комнаты Галина, как в лихорадке. Губы его шевелились беззвучно: «Семью восемь — пятьдесят шесть… девятью девять — восемьдесят один…» Молитва рационального ума, пытающегося уцепиться за порядок чисел в мире хаоса. Пучков отчётливо уловил тот самый запах. Сладковато-железистый, тёплый, живой и одновременно мёртвый. Он развернулся к хозяйке магазина. — Галина Павловна. Дикий кабан. У вас. Она не ответила. Не смогла. Её тело ответило за неё — мелкая дрожь пробежала по плотным плечам. Она лишь кивнула, коротко, как на эшафоте. Запах кричал громче любых слов. Запах разоблачения. Запах вины. — Сколько? — Рыжов шагнул вперёд, лицо ревизора под копотью и сукровицей было каменным. Инспектор. Следователь. Палач. — Сто… сто восемьдесят… кило… — прошептала она. — И вы… это хотели скрыть? — Рыжов впился в женщину взглядом, в котором читалось и понимание деревенской нужды, и холодный гнев официоза. — Мне… — голос Галины сорвался. Слёзы, горячие и солёные, прочерчивали на пыльных щеках кривые дорожки. — Мне нужно было пережить зиму. Знаю… знала… что неправильно. Хотела… чтоб ревизия… не увидела… — каждое слово признания давило на грудь, как тот стальной лист на Артёма. Перфоратор завыл, как раненый зверь, и вгрызся с вибрацией в девяносто джоулей в боковую стойку панели. Сталь отвечала низким гулким басом, как орган в переполненном склепе. С каждым ударом из проёма вылетали пласты льда, осыпаясь на пол магазина, где уже вырос небольшой мёрзлый холмик. Смесь перемолотого льда, пенопластовой крошки и розоватых кристаллов, похожих на стеклянную кровь. Через минуту, казавшуюся вечностью, инструмент взревел в последний раз. Изнутри камеры с противным скрежетом вывалился кусок стены. Сорок на сорок. Окно. Безглазое, кривое окно в кошмар последних двух часов. Даша, собрав остатки сил, подползла к основанию нового проёма. — Мы здесь! — её крик был сиплым, как у вороны, подстреленной зимой. Он напугал её саму. Сергей сунул фонарь в проём. Луч, дрожащий в клубах уходящего пара и взбаламученной пыли, выхватил удручающую картину. — Живы оба! — рявкнул Пучков. — Но одного придавило. Нужно тросом попробовать плиту приподнять! Тракторист метнулся на улицу. «Беларус», фыркнув чёрным дымом, как разъярённый бык, подкатил ближе, утопая гусеницами в снежной каше. Галина, всё ещё стоявшая как подсудимая перед этим окошком в ад, вдруг сделала шаг вперёд. К проёму. На крюке, во взбудораженной белизне, качалась туша. Глаз кабана, застывший в стеклянно-ледяной массе, уставился прямо на неё. Не упрёк. Не вопрос. Просто взгляд. Пустой и всевидящий. Женщину скрутило судорогой, будто током. Мысль ударила с леденящей ясностью: «Я привела их к смерти. Своих. Ради этой… сволочи». Вина, острая и окончательная, вонзилась в сердце острее любой сосульки. 09:22 Шура, ловко, как заправский механик, зацепил крюком троса подпиленный угол панели. «Беларус» взревел, извергая клубы чадного дыма. Трос натянулся и звонко запел. Вибрация прошла по всему зданию, словно короткое злое землетрясение. Артём застонал. Лист, придавивший его, вздрогнул и… приподнялся. Сантиметров на пять. Снаружи Шура, оскалившись в дикой, почти безумной ухмылке, выкрикнул. — Пошла, сука! Сергей и Рыжов, плечом к плечу, как заправские могильщики, просунули в чёрный пролом деревянный поддон, жалкие импровизированные сани для вывоза из ада. Даша, собрав последние силы, перетащила бесчувственное тело Артёма. Мускулы дрожали от натуги, но она перекатила его на доски. Артёма вытянули, поддон скользил по битому льду и розоватой жиже, оставляя мерзкий след. Как только ноги мужчины вышли наружу, Даша почувствовала не облегчение — опустошение. Мёрзлая камера, ещё секунду назад — тюрьма, вдруг показалась огромной, пугающе обычной. Она сделала шаг к спасительному пролому, к серому свету склада, к лицам людей… И в этот момент позади раздался звук. Не грохот — ГЛЫМП. Глухой, окончательный, как звук земли брошенной на крышку гроба. Полка с замороженными продуктами рухнула вниз. Как в цепной реакции из падающих костяшек домино, содержимое сбило тушу с крюком и тот, громко звякнув о стену, рванул тонкую трубу испарителя, протянутого по периметру морозилки. Трубка лопнула с шипящим всхлипом, выбросив в пронизанный холодом воздух фонтан жидкого фреона, ядовитой, сладковатой «крови» холодильника. Внутри камеры мгновенно родилась новая белая мгла. Химический спрут. Хлор-фтор-углеродный газ смешался с поднимающимся от туш паром. Едкий, режущий, слепящий. Даша, стоявшая на самом пороге спасения, вдохнула эту гадость полной грудью. Бронхи сжало спазмом, а глаза вылезли из орбит. Она отшатнулась, споткнувшись о рваную кромку стали, и вывалилась наружу. Рухнула на пол магазина, давясь и скребя горло. Сергей, успевший оттащить Артёма подальше, увидел клубящуюся из пролома хмарь — сизую, сладковатую, смертельную. Многолетний опыт ветврача, знавшего яды, пронзил острее льдины. — ФРЕОН! — эхо крика разлетелось по помещению. Зал подсобки заполнялся клубами тяжёлого сладковатого дыма. Рыжов, кашляя, рванул ко входу, с силой распахивая дверь. Ветер ворвался внутрь, неся с собой свежий воздух и снег. 09:30 В считаные секунды подсобка превратилась в один из кругов ада. Химический. Туман слепил, резал глаза, обжигал лёгкие. Галина, прижавшаяся к стойке с сигаретами («Пётр I», «Винстон» — символы её обыденности), хрипела, захлёбываясь. Не слова — звук. «Извините…» Кому? Детям? Мужу, бросившему её? Себе? Богу, который явно отвернулся от Чурилово? Всему про́клятому миру. Колька, полузавёрнутый в плед, вдруг резко дёрнулся. Шоковый холод от распахнутой двери и едкий запах газа, как пощёчина, на секунду пробили туман кошмара. «Школьный звонок» в голове стих, заглушённый реальностью удушья. Он поднял голову. Глаза подростка были огромными, полными детского недоумения и страха. Он заметил Галю, скорчившуюся у стойки. И выдавил: — Тётя Галь… я… я не сдам ЕГЭ… Галину словно током ударило. Она рухнула на колени рядом с Колькой и притянула к себе дрожащего пацана, обняв через плед. Её вина. Её крест. Она прижала Кольку сильнее, как будто могла вобрать его боль, его страх, его потерянное будущее в себя. Снаружи тракторист выключил ревущий двигатель «Беларуса». Внезапная тишина была оглушительной. Только турбина продолжала своё дело, высасывая из чёрного пролома камеры кубометры ядовитого фреона и запах разлагающейся дичи. Сергей, устроив Артёма на растоптанный грязный матрас из какого-то контейнера (лучше, чем голый пол), обернулся к пролому. И впервые увидел виновника во всей его мерзкой красе. Одна из туш, слетев с крюка, торчала в прорези. Голова с клыкастой мордой высунулась наружу, будто чудовищный пёс, пытающийся выбраться из конуры. Глаз — мутный ледяной шарик. Пасть с розоватой слюной инея приоткрыта. Рыжов подошёл, деловито, как к вещественному доказательству на месте преступления. Поднёс планшет. Звук затвора — холодный, бездушный. Камера зафиксировала клыкастую морду, клок промороженной шкуры с торчащей, как иглы, щетиной. В документе появилась запись: «несанкц. хранение дикого мяса». Протокол. Закон. Правда. Но ни он, ни ветеринар, ни замазанные соляркой и снегом монтажники не чувствовали победы. Под ногами на грязном полу стонали, кашляли, плакали живые люди. Артём, бледный как смерть. Даша, скорчившаяся от приступа кашля. Колька в объятиях Галины. Оставалось понять одно: доживут ли они до приезда МЧС, бригада которой уже пробиралась по занесённой ночным бураном дороге?