Глава 2.

Интерьер комнаты был довольно прост. Небольшой кабинет в административном крыле клиники: книги по психопатологии на полках шкафа, небольшое кресло напротив письменного стола, окно в сад. Слишком уютно для допроса и недостаточно для терапии. Малек сидел, как всегда, безупречно собранный: белая рубашка под жилеткой, галстук туго затянут на воротнике, на рукавах — кожаные армбэнды, аккуратно охватывающие бицепсы. Рука на подлокотнике, пальцами другой барабанит по тонкой папке на столе.  В дверь постучали. — Входите, Одри.  Она шагнула внутрь и настороженно оглядела помещение, словно выискивала опасность. Прошла вглубь кабинета и присела на край кресла.  Малек молчал, внимательно рассматривая ее, примечая для себя мельчайшие детали: мимику, направление взгляда, то как сложены её руки. Все это было для него важными маркерами.  — И всё же… Почему вы вызвались наблюдать меня? — она наконец тихо спросила, прервав звенящую тишину.  Малек склонил голову набок, его кошачий прищур слегка смущал. — Вы уже задавали этот вопрос. И, если мне не изменяет память, даже получили на него исчерпывающий ответ. — От его взгляда по телу Одри пробегали мурашки. — Но я не буду скрывать, что здесь кроются еще и личные мотивы. Но в первую очередь я все-таки психиатр. А Вы — довольно интересный клинический случай. По крайней мере для меня.  Взгляд Одри хаотично бегал по кабинету: сначала устремлялся в его лицо, но, чувствуя неловкость от долгого зрительного контакта, в итоге падал на интерьер вокруг.  — Вы ведь, кстати, не посетили ни одной моей лекции. — Он, словно между делом, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Это движение Одри расценила почти вызывающим. Небрежная демонстрация интимности под видом расслабленности. — Прошу прощения. Судебная психиатрия… не самый интересный предмет, как по мне.  — Помнится мне, что отнюдь не отсутствие интереса к моему предмету заставило вас избегать меня.  И это была правда. 

***

Учёба в университете.  Она замечала его задолго до лекций. Высокий, всегда официально одет, с серьезным, но довольным лицом, он двигался по коридорам с той уверенной небрежностью, которая выдавала в нем мужчину, привыкшего к вниманию. О нем ходили слухи. То, что он был когда-то судебным психиатром в закрытых делах, консультировал тюремные системы. Что уволился с громким скандалом, хотя никто не знал подробностей. Что у него была женщина-пациентка, которая потом исчезла. Что он соблазняет студентов. Или разбирает их по косточкам. Или и то, и другое. Но слухи — всего лишь слухи. Одри сама над собой смеялась: ей было неловко ловить себя на том, что, завидев его издалека, она замедляет шаг. Делает вид, что смотрит в телефон, а сама замечает, какие широкие у него ладони, какой тяжелый взгляд, как немного запаздывает его улыбка. Она не могла определить, что именно в нем вызывало влечение. Особенно если ты с детства знаешь, каково это — находиться рядом с мужчиной, которого боишься. Бывало, она ловила себя на глупых мыслях, например, каково было бы оказаться с ним наедине. Или услышать, как он говорит ее имя. Один раз, проходя мимо, он кивнул ей. Просто кивнул, вежливо, рассеянно. Но этого хватило, чтобы у нее сбилось дыхание. Первая лекция по судебной психиатрии.  Амфитеатр аудитории был почти полон. Одри как обычно устроилась на заднем ряду. О Малеке Синнере уже ходили легенды: холодный, провокационный, гениальный. Она не спешила составлять мнение. Уж слишком часто за эпатажем пряталась пустота.  Он вошел без ноутбука, папок или хотя бы стопки бумаг. На несколько секунд в аудитории повисла тишина, не то враждебная, не то восхищенная. — Судебная психиатрия, — начал он, — не о болезни. А о границах: где заканчивается человек и начинается обвиняемый. Где симптом перестает быть страданием и становится доказательством. В помещении слышался рассеянный шепот: кто-то переговаривался вполголоса, кто-то перелистывал страницы с усталым раздражением. Размеренный, гипнотический голос Малека убаюкивал. Он монотонно рассуждал о классификациях аффективных расстройств и критериях вменяемости. Одри только делала вид, что слушала: конспект открыт, ручка в руке, подбородок оперт на пальцы. Но мысли давно ушли в другое русло: она засматривалась на изгиб его запястья, когда он делал пометки на доске, на резкую линию скул, на свисающую у лба прядь.  Это же просто очередной профессор, читающий очередные лекции. Он, в конце концов, даже не особо старается им нравиться. Даже наоборот — холоден, отстранен, говорит словно в никуда. Но это отстранение, казалось, только усиливало ее интерес. Одри опомнилась, когда кто-то рядом листнул страницу слишком громко, после чего тут же отвела взгляд. — Иными словами, если вы не способны контролировать свои импульсы — вы опасны. Даже если выглядите абсолютно вменяемыми. И в этот момент, впервые за всю лекцию, его глаза на долю секунды задержались на ней. По окончании лекции она собиралась выйти из-за стола, но… — Мисс… Джуэл? Останьтесь на минуту. — он даже не посмотрел в ее сторону, просто произнес, точно зная, что она послушается.  Она села обратно, сдерживая внутреннее беспокойство. Пока остальные студенты покидали аудиторию, Одри ловила на себе их косые взгляды. — Знаете, Одри, вы удивительно экономны на чернила, — бросил Малек, не поднимая взгляда с телефона, лежавшего в его руке. — Простите? — За всю лекцию ни одной записи. Зато вы не сводили с меня глаз. Это, конечно, польстит любому лектору, но едва ли поможет вам на зачете. — Я… слушала. — Конечно. Глазами. — Он наконец посмотрел на нее. — Или вам просто было интересно за мной понаблюдать? — Он подошел к её парте. — Вы преувеличиваете. — О, вовсе нет. Я умею различать академический интерес и тот, что мешает сосредоточиться. — Он усмехнулся, опираясь одной рукой о стол. — Хотите совет? В следующий раз хотя бы делайте вид, что пишете. Так меньше подозрений. — Спасибо, я учту, — она старалась говорить уверенно, но голос все же дрогнул.  — Знаете, мне приятно видеть вас в этой профессии, — он ловко сменил тему беседы, избавляя Одри от обязанности оправдываться. — Хотя, учитывая вашу биографию, это вполне предсказуемо.  — Какую именно?  — Ранний психотравмирующий опыт: пребывание в религиозной секте, инцидент массового суицида. Родители, последователи — все погибли. Кроме вас, — последнее он подчеркнул. — Личный опыт страдания — это мощный стимул к исследованию человеческой психики. Это может быть как созидательной мотивацией, так и потенциальным риском. Ведь если человек еще не проработал свои травмы, он может «лечить себя через пациентов», что искажает терапевтические границы. Учтите это.  В этот момент ей показалось, будто ее окатили ледяной водой.  Он сказал это так спокойно, буднично, словно лишь озвучивал что-то само собой разумеющееся. Ни нотки сочувствия, ни даже интереса, только холодная, отстраненная констатация. — Вы… — она не закончила фразу. Потому что в голове крутилось лишь одно: откуда он знает? Он тем временем продолжал: — Вы пережили феномен коллективной катастрофы. Такая когнитивная закалка формирует очень интересные адаптационные механизмы. Иногда даже патологические. Вы, например, с большой вероятностью склонны к гиперконтролю и эмоциональному расщеплению. Защитная реакция, конечно. Но с точки зрения психодинамики — крайне любопытно. — Я не образец для анализа, профессор. Ни ваш, ни чей-либо еще. — Она встала, чтобы не смотреть на него снизу вверх.  — Почему же? — Он смотрел прямо, не отрываясь. — Вы же сами пришли. Значит, готовы быть увиденной. — Я пришла на лекцию, а не на вскрытие,— тихо, но твердо сказала она. — Хотя понимаю, вам, наверное, без разницы. Он едва заметно усмехнулся. Это было не просто дерзко… Неэтично. Вторжение в ее психику, без запроса, без согласия, под видом простого наблюдения, с раздачей непрошенных советов в подарок. Она покинула аудиторию, не обернувшись. Только за дверью позволила себе вдохнуть глубже. Он не повысил голос, не сделал ничего недопустимого, но все в ней гудело.  С тех пор она не пришла больше ни на одну его лекцию.

***

— Одри? — голос Малека прозвучал вкрадчиво, мягко, вырывая ее из собственных воспоминаний. — Все в порядке? Решив не развивать этот диалог дальше, она перевела тему:  — Вы упомянули… личные мотивы. Позвольте уточнить? Малек поднялся, увел руки за спину и медленно зашагал туда-сюда по кабинету. Его движения были расслабленными, ленивыми, но в этой небрежности читалась выверенная стратегия: отвести напряжение и размыть границы. — Вы мне симпатизируете, Одри. — Он сделал небольшую паузу, чтоб растянуть эхо своих слов на подольше. — Как специалист, разумеется. Читал ваши статьи, наблюдал за вами на конференциях. И, признаться, давно считал вас интересной. Профессионально, конечно. А эта ситуация с вашим последним пациентом…  — Крайним, — тихо поправила она. Он усмехнулся. — Верите в суеверия? Странная привязанность к символике, для человека, выросшего в религиозной семье. — Это явно забавляло его.  Она никак не отреагировала. Знала, что он именно этого и добивается. Малек продолжил: — Эта ситуация не оставила меня равнодушным. Вам досталась чрезмерная доля обвинений, абсурдная, как мне видится. Я счел это несправедливым. — Спасибо за сочувствие, только я в нем не нуждаюсь. Сомневаюсь, что оно в силах что-либо изменить, — она сказала это устало. В голосе слышалась отстраненность: сочувствие ее не тронуло, но зацепила попытка близости. — Зря. Я здесь, как раз таки, чтобы помочь. Когда вы завершите терапевтический курс, я могу оказать содействие в восстановлении вашей лицензии. Поверьте, мой вес в комиссии весьма ощутим, — сказал он без апломба, без демонстративной важности. Просто констатация факта. — Интересно… — Одри замешкалась. В ее глазах вспыхнул огонек надежды, но она не позволяла ему разгораться, понимая, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. — Но такая сделка, очевидно, не может быть односторонней.  Малек искренне улыбнулся, предвкушая плодотворный диалог.  — Я рад, что вы это понимаете. Знаете, я хотел бы узнать вас получше. Мне поручено вести наблюдение и я предпочту делать это эффективно. А эффективно — значит глубоко. Я бы даже сказал проникновенно. Что, к сожалению, ограничивается профессиональной этикой.  Одри зарделась. Двусмысленность этой фразы выбила ее из колеи. О чём она вообще думает? Эта расстегнутая пуговица на рубашке явно задала ей тон для допущения подобных мыслей.   И Малек это заметил, но виду подавать не стал.  — Я не ваш врач, и вешать на вас ярлыки в виде диагнозов — не моя зона ответственности. Просто беседы двух взрослых, осознанных людей. Не сложно, правда? —Хорошо, — Одри неуверенно кивнула. — В моём положении не приходится быть избирательной. Его подход был пугающе грамотным: он снимал защиту, уводил в зону «равного общения», где власть становится менее явной, но не менее действенной. Малек довольно хлопнул в ладони и поспешил вернуться за свое рабочее место.  —Отлично! Тогда перейдем к вопросам. Я вам симпатичен? — Это прозвучало так резко, что Одри на секунду зависла.  — Простите, но какое это имеет отношение к…? — Просто ответьте. Одри скользнула по нему оценивающим взглядом. Заметив это, Малек не смог сдержать легкую ухмылку.  — Скажем так, вы вызываете во мне неоднозначные чувства.  — Уже неплохо, — произнес он, откинувшись в кресле. — В любом терапевтическом процессе чувства — это материал. Без них не будет продуктивной работы. Малек прекрасно знает: человек, испытывающий симпатию, хуже сопротивляется влиянию. Эмоциональное расположение ослабляет критичность восприятия, а значит делает объект наблюдения более управляемым. Для наблюдателя-психиатра это бесценно. Но, возвращаясь к тому, что Малек такой же человек, как и все, он может видеть в Одри некий эмоциональный триггер, возможно, нечто напоминающее ему о собственной, тщательно скрываемой уязвимости. Но об этом позже.  Он перелистнул чистую страницу в блокноте, не отрывая взгляда от ее лица. — Некоторые вопросы могут показаться личными. Но только если рассматривать их вне контекста. Мы же не вне, верно? — Если вы действительно о работе. — Исключительно, — он почти улыбнулся. — Вы готовы отвечать честно, Одри? Она медленно кивнула: — Начинайте. — Хорошо. У вас есть типаж? Он произнес это с профессиональной интонацией, но в голосе проскользнула легкая тень интереса. — Типаж… мужчины? — Да. Или женщины. Все, что определяет влечение. Часто такие вещи напрямую отражают сценарии, сложившиеся в детстве. Например, фигуру, на которую вы хотите повлиять или, быть может, подчинить. Она выдохнула через нос. — Мне всегда нравились умные, жесткие, сдержанные и серьезные. Те, кто контролирует. Но не тираны. Просто те, кто держит небольшую дистанцию. — Холодные? — Нет. Скорее… закрытые. — Я подхожу под сравнение? — Вопрос прозвучал как бы между делом, но он тут же замер, предоставив ей тишину, в которой любое промедление или неверное слово становилось красноречивым. Он знал силу этой паузы и мастерски использовал ее. Одри, ожидаемо, опешила:  — Это флирт?  — Я лишь предложил конкретный объект для проективной оценки, — невозмутимо уточнил Малек. — Я не так хорошо вас знаю, чтобы делать выводы.  Он кивнул, будто услышав подтверждение какому-то внутреннему тезису. — Следующий вопрос. Вы чаще вступали в близость по желанию или из необходимости? Одри приподняла бровь. — Это считается психотерапевтическим вопросом? — Вы не любите психоанализ? — Не люблю, когда под него маскируют вуайеризм. Малек едва заметно закатил глаза.  — Вообще-то я использую интимное не как цель, а как вход.  — Вы приверженец фрейдизма? — Одри поморщилась. — Напротив. Фрейд редуцировал поведение к либидо, а я наоборот — использую либидо как вектор, чтобы увидеть структуру. — Он поправил волосы, откинулся на спинку кресла и продолжил.  — Уровень конгруэнтности между желанием и действием — это ключевой маркер личных границ. Кто-то занимается сексом, чтобы не чувствовать одиночество, кто-то — чтобы доказать себе собственную значимость, бывает даже чтобы просто заглушить боль. Иногда через силу, только ради удовлетворения партнера. А вы? Молчание затянулось. Что-то в поведении Одри выдавало ее замешательство. Не из стыда, скорее из внутреннего беспокойства. Ни один из перечисленных сценариев не отзывался ей знакомо.  А Малек был слишком опытен, чтобы не заметить. — Прошу прощения, — его голос стал мягче, но не терял тональности наблюдателя. — Не хотел вас смущать. То есть близости не было, правильно понимаю? —А вы в курсе, что должен присутствовать этический аспект? Что для подобных вопросов нужна клиническая необходимость, информированное согласие, ведь подобные вопросы могут привести к ретравматизации. — О каком этическом аспекте идет речь, если я не ваш врач? Просто болтаем.  Одри и впрямь нечего было возразить. А даже если и было — делать этого ей уже не хотелось. Она не видела в этом смысла, учитывая извороты Малека. — Не было, — она всё же ответила на вопрос. Малек одобрительно кивнул, после чего продолжил. — А что на счет фетишей? Или может даже парафилий? Или, на худой конец, просто фантазий, от которых становится неловко? Должны же вы как-то справляться с избытком сексуального напряжения. Одри скрестила руки на груди. Малек быстро считал этот жест.  — Простите, но мне это не кажется уместным. — А мне — кажется ключевым. Фетиши — это ключ к бессознательному. — Он говорил довольно увлеченно. — Например, фетиш на руки — это про доминирование и безопасность. На удушение — контроль, но уже в контексте уязвимости. Доминирующие сценарии часто от бессилия. Подчиненные — от потребности быть замеченной, даже если через боль. Человек с тревожной привязанностью может тянуться к унижению как к привычному опыту. Или к жесткости как к иллюзии защищенности. Кто-то возбуждается от контроля, кто-то от отвержения.  Энтузиазма во взгляде Одри Малек так и не рассмотрел.  —Хорошо, когда-нибудь мы к этому вернемся, а пока следующий вопрос. Вы когда-нибудь чувствовала возбуждение от… уязвимости? — Что вы имеете в виду? — все ее движения и реакции в теле выдавали явную напряженность.  — Не подчинение. Именно уязвимость. Момент, когда кто-то видит вас целиком, когда вы больше не защищаетесь, когда реакция другого человека может ранить и в этом же есть трепет, стыд и… желание. «Кажется, он имеет ввиду то, что происходит прямо сейчас?» — неожиданно промелькнуло в голове у Одри, но она стыдливо отмахнулись от этих мыслей.  — Никогда, — не без смущения ответила она. Малек не стал спорить. Только чуть наклонил голову, наблюдая за ней, и прекрасно понимал, что она лжёт. Он что-то отметил в блокноте тонким графитовым карандашом. Потом вдруг остановился, перевернул карандаш в пальцах и, не поднимая глаз, заметил: — Вы часто смотрите на мои руки. Одри вздрогнула, словно ее поймали на краже. — Простите? Он поднял взгляд. На губах играла легкая, чуть ленивая усмешка. — Взгляд не задержан, но повторяется. Угол зрения почти неизменен — предплечья, запястья, иногда пальцы. Это сложно не заметить. Особенно если ждешь, когда именно этот взгляд упадет. — Возможно, я просто… задумалась, — пробормотала она, стремясь вернуться в прежнюю невозмутимость, но в голосе появилась едва уловимая шероховатость. — Не исключаю. Но все-таки возвращаясь к одной из прошлых тем, я бы принял это за фетиш. — Это обвинение? — Ни в коем случае. — Он все еще улыбался. — Мы ведь все чем-то обусловлены. Эротизация — обычная история. Особенно у людей, переживших опыт бессилия в детстве. Фиксация на руках может быть выражением потребности в надежности, в силе. Или наоборот, в подчинении. Это зависит от угла травмы. Он встал из-за стола, прошелся к книжному шкафу, как будто искал пример. — Руки — это контроль, мисс Джуэл. Отец в детстве хватает за плечи, наказывает, тащит. А потом вы, уже взрослая, неосознанно ищете в них другое: поддержку и безопасную силу. Не исключаю, конечно, что вам просто нравится, как они выглядят: пропорции, костная структура, подвижность суставов. Вполне эстетично,— он с интересом рассматривал свои руки, будто пытался взглянуть на них ее взглядом.  Он вернулся на свое место, снова взял карандаш. На этот раз он вращал его между пальцами, медленно, будто дразня. Он не ждал от Одри какой-либо реакции на этот тейк, поэтому просто продолжил задавать интересующие его вопросы: — Как у вас с либидо? Одри чуть подалась назад. — А другие вопросы сегодня будут? — ее интонация была ровной, но раздражение прорезалось слишком явственно. Малек пожал плечами, откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе. — А вот тут хочу возразить вашему раздражению. Это самый обычный, базовый вопрос при сборе анамнеза. Вам ли не знать? — он произнёс это как напоминание коллеге, а не пациентке. Одри нехотя выдохнула. — У меня, вроде как, депрессия. Так что… либидо, обычно, мертво. — «Обычно»? — Малек не отпустил. Он поднял брови, и в его лице проступил азарт. — То есть, обычно мертво… но конкретно сейчас что-то иначе? Плечи ее напряглись, но голос по-прежнему звучал сдержанно: — Господи, зачем что-то выдумывать? — Не выдумываю. — Он подался вперед. — Я наблюдаю. И, поверьте, далеко не первый год. Психосексуальная активность — один из точнейших барометров эмоционального фона. Малек снова сделал паузу, и, не отводя взгляда, почти буднично добавил: — Здесь, похоже, на лицо картина переноса. Вы видите во мне фигуру власти, контроля. То бишь отцовскую. Поэтому и привлекаю. Одри не сразу ответила. Несколько секунд она молчала, медленно переводя взгляд с его лица на руки и снова вверх, на глаза. — Неплохо. Даже звучит убедительно, — она криво усмехнулась. — Только вот есть нюанс. Я своего отца ненавидела. Малек кивнул, как будто этого только и ждал. — Именно. — Он щелкнул пальцами, будто ставя логическую точку. — Ненависть — это активная фиксация. Это значит, что образ встроен. Не интегрирован, не преодолен, а законсервирован. И потом ищется его производная — фигура, которую можно было бы переиграть, завоевать, подчинить. Или, наоборот, отдаться ей, но по своей воле, в другом сценарии. Вот вы и смотрите, проверяете, безопасен ли я. Управляем ли, или все таки выше, сильнее, холоднее. Но на этот раз уже вы решаете, приблизиться или нет. Одри прикусила губу. В уголках рта — та самая слабая гримаса, которую пациенты часто выдают за усмешку, хотя в ней гораздо больше боли, чем иронии. Она прекрасно и сама это понимала, но до конца не хотела принимать. — И что вы предполагаете? Что я сижу здесь, полная подсознательного влечения, мечтаю, чтобы вы меня — что? — Я ничего не предполагаю, — перебил он спокойно. — Я просто задаю вопросы и анализирую. Только и всего.  — Теперь, если позволите, уже я́ задам вам вопрос, — она прервала череду раздражающих ее вопросов, как бы напоминая, что тоже психиатр, а значит анализировать может не только он.  Он поднял взгляд, чуть приподняв бровь. — Интригующе. Вперед. — Почему вы так настойчиво ведете разговор в интимном ключе? Малек не ответил. Он слегка улыбнулся и сцепил пальцы в замок. Одри выдержала паузу, словно проверяя, даст ли он ей сказать дальше. И он не перебил. — В каждом вашем вопросе тема влечения, подчинения, возбуждения, фетишей, стыда. Причем вы объясняете это клинически, да, но интонационно… вы говорите не как врач. Вы говорите как человек, который ловит реакцию. Малек вновь чуть откинулся в кресле, не сводя с нее взгляда. Его губы дрогнули, будто в немой реплике: «Ну-ну». — Вы произносите фразы с недосказанностью. Как будто провоцируете не ответ, а реакции. И смотрите на меня в этот момент, не отрываясь, как будто оцениваете, насколько я колеблюсь. Это не просто интерес к динамике пациента, это уже какой-то азарт. Малек мягко отозвался: — Психоанализ — не шахматная партия, но я рад, что вы вошли в игру. Одри не отреагировала. Стала говорить уже увереннее: — Я полагаю, вы не переносите шаблонных диалогов. Вас не интересует содержательная сторона, вам важно, чтобы человек раскрылся не по сценарию. Вас заводит, когда собеседник теряет устойчивость. Когда начинает защищаться. — Устойчивость — переоцененная категория. Люди интересны в моменты разлома, — отозвался он, все также не отводя взгляда. — Это и есть ваша форма контроля, верно? Ломать обычные рамки и следить, кто как реагирует. Я бы даже рискнула предположить, что в этом есть элемент нарциссической подпитки: вы чувствуете власть, когда собеседник выбивается из привычной роли. А особенно — если это женщина. Малек медленно выдохнул, почти восхищенно. — Это был диагноз? — Это был анализ, — сухо отрезала она. Он встал и прошелся по кабинету, отворачиваясь к окну. — Мы оба любим вглядываться в трещины. Просто у меня немного больше практики. Малек какое-то время ходил взад-вперед, после чего снова сел в кресло. Он больше не улыбался, только слушал. И Одри поняла, что именно сейчас нужно идти глубже. — Вы ведь и правда получаете удовольствие от контроля. Вы создаете ситуации, где другой чувствует смятение, а вы нет. Это не просто наблюдение, это компенсация. Малек чуть прищурил глаза. Его взгляд по-прежнему был спокоен, но в нем что-то сдвинулось. — Компенсация чего? — Бессилия. Видимо когда-то вы его испытывали. Может быть, давно. Может быть, даже часто. Но с тех пор вы делаете все, чтобы быть единственным, кто не теряет равновесия в комнате.  Он не отвечал. Ему было интересно, что же она скажет дальше. — И именно поэтому вы выбираете неустойчивых. Потому что только рядом с ними вы ощущаете почву под ногами. Малек не двинулся. На несколько долгих секунд Одри задумалась, не слишком ли она перегнула.  — Вам стоит быть осторожнее с точностью, Одри. Это… дезориентирует. Она не ожидала такого ответа. Он не прервал ее, не обесценил, не переключил тему. Но и не дал ей долго наблюдать. Он моргнул, словно сбрасывая остатки невольной откровенности, и в следующую секунду уже выпрямлялся в кресле — все с тем же контролируемым спокойствием. Его лицо вновь обрело ту выразительную маску интеллигентной отстраненности, за которой так удобно прятать все живое. — Хороший анализ, — сказал он, снова сцепляя пальцы на колене. — Не идеальный, но… хороший, да. Возможно, из вас вышел бы неплохой судебный эксперт. Хотя вы слишком гуманистичны, а это пока мешает хладнокровию. Синнер бросил взгляд на нее и улыбнулся так, будто ничего между ними сейчас не произошло. Ни трещины, ни признания, ни легкой паники в его зрачках секунду назад. — Но на будущее, Одри, совет профессионала: когда вы чувствуете, что собеседник дрогнул — не спешите добивать. Возможно тишина скажет вам гораздо больше. — Он встал и подошел к столику с графином. — Воды? Одри качнула головой — не столько в отказе, сколько для того, чтобы привести мысли в порядок.  Он поднес стакан к губам. — А теперь… давайте вернемся к вашим внутренним конфликтам.  Улыбка была вежливой, но в голосе зазвенело то самое: «я снова здесь главный». Малек отставил стакан, но не вернулся на место. Он остался стоять чуть в стороне, будто разглядывая ее под другим углом. — Вы комплексуете из-за этого? Из-за того, что у вас не было интимной близости? — Зачем мы вообще возвращаемся к этому? — голос Одри был не столько раздраженным, сколько уставшим. — Потому что вы не пациентка с психогенной аноргазмией, не жертва фобии прикосновений и не религиозная пуританка. Вы умная, зрелая девушка. С доступом к терапии и высоким уровнем осознанности. И все же физическая близость, вероятно, пугает вас. Или… отталкивает? Она не ответила. —Говорю же. Иногда тишина более информативна. — он вновь взял стакан, сделал еще один глоток воды и продолжил. — Это может быть реакцией на раннюю небезопасность. Когда прикосновение ассоциировалось с угрозой, или, наоборот, с пустотой, когда его не было вовсе. У таких пациентов возникает тревожное ожидание: если кто-то дотронется, я не выдержу. Тело словно забывает, как быть доступным. Он чуть вскинул бровь, как будто действительно заинтересован. — Возможно, это и есть причина, по которой вы еще никого не подпустили ближе. Потому что чувствуете, что для этого надо заслужить хотя бы прикосновение. — Может, это у вас что-то не в порядке? — Одри подняла взгляд, и в нем впервые за все время сквозило не только раздражение, но и злость. — Все, к чему вы сводите разговор — это секс. Может, это вам стоит обсудить с кем-то? Посоветовать вам грамотного сексолога? Малек молча выслушал. Его лицо оставалось спокойным, почти ленивым. И только ресницы дрогнули.  — У вас довольно избирательное внимание. — Он чуть склонил голову. — Если бы вы не были так сосредоточены на слове «секс», вы бы заметили, что я говорю вовсе не о нем. А о контроле, страхе близости, о потребности в признании в конце концов. — Он вновь выдержал паузу, чуть прищурился. — Но если вам удобнее думать, что я озабоченный извращенец — пусть будет так. Но хочется верить, что, ставя диагнозы своим пациентам, вы все же используете чуть больше данных. — Вы даже не отрицаете! — Она вскинула брови. — А ведь могли бы. — Отрицание — не мой метод. — Он усмехнулся. — Хотя если бы я и впрямь был извращенцем, вы бы это поняли. Поверьте, у меня неплохой репертуар. Но… боюсь, мы пока не на том уровне отношений, чтобы я это демонстрировал. Одри показательно подперла руками подбородок и уставилась на него. — Пока? Малек не ответил сразу. Он просто смотрел на нее. Спокойно, оценивающе, чуть насмешливо. Как будто вел внутренний счет и результат его устраивал. — Любопытно, как вы зацепились именно за это слово, — сказал он наконец. — Подсознание, знаете ли, слышит не то, что говорится, а то, что хочет услышать. Иногда то, чего боится, иногда то, о чем мечтает. — Вы больны, — Голос ее сорвался. — Самодовольный… нарцисс! Манипулятор! Вы… — Слушаю. — Он сделал почти жест поклона. — Я даже все это запишу. Для клинической картины, разумеется. Одри резко встала. — Боюсь, я больше не могу тратить своё время на… это. Он не стал ее останавливать. Только спокойно произнес, когда она уже была у двери: —До встречи, Одри.  Но она молча шагнула вон, прикрыв за собой дверь с той осторожностью, в которой чувствовалась ярость куда больше, чем в хлопке.