Глава 5.

Утро началось с головной боли и желания, чтоб это все оказалось очередным дурным сном.  Одри открыла глаза и довольно быстро пожалела об этом: ее «сон» оказался вполне реальным. Над головой привычный потолок палаты. Уже хорошо. Слева стоит стакан воды и упаковка таблеток, любезно оставленных на тумбочке. Наверное, Малек. Или медсестра. Или заботливая совокупность обстоятельств, которым не хватило сил добить ее во сне. Она зажмурилась. Слова, произнесенные вчера, всплывали фрагментами, рваными, но до боли четкими. И каждое как пощечина самой себе. «Господи», — выдохнула она одними губами. Взглянула на часы: шесть утра.  — Я спала четырнадцать часов? — Одри смотрела на стрелки, понимая, что не позволяла себе такого даже в периоды сильной апатии.  Конечно: алкоголь и таблетки — организм быстро капитулировал. Но то, что происходило до капитуляции, вспоминалось с болезненной подробностью. «Я бы хотела попробовать это с вами.» Лицо загорелось от стыда и злости.  Малек. Что он подумал тогда? Что он теперь о ней думает? Она уронила голову на колени и зажмурилась. — Черт. Черт! Ее раздражало все: то, что он ничего не сказал в ответ, что отнесся снисходительно, что понял. Она выпрямилась, медленно, будто стягивая с себя собственный позор. После пошла в душ и попыталась убедить себя, что вода отмоет не только грязь и пот, но и стыд. Или, на худой конец, остатки собственного достоинства.  Телефон ничего интересного не предлагал и бездумный скроллинг ленты не помогал отвлечься от мыслей о Малеке. Точнее, о вчерашнем перфомансе.  Решение назревало долго и тяжело: она пойдет к нему. Только не извиняться, нет. На это у нее не хватит ни лица, ни самоуважения. Она пойдет, чтобы попросить его передать наблюдение другому специалисту. Прежде чем идти в столовую, она бросила последний взгляд на зеркало, убедившись, что стыд не отражается буквально на лице, и вышла в коридор. Шла осторожно, как будто Синнер мог материализоваться из-за любого угла, с табличкой «Я все помню, извращенка». Но путь до столовой оказался благосклонным: никто не попался. Она устало рухнула рядом с Анной. Та сразу заметила, как Одри смотрит по сторонам, будто боится с кем-то пересечься. — Ты ищешь кого-то? — спросила девушка, приподняв бровь. — Себя вчерашнюю. Хочу ударить. — Одри усмехнулась, сделала вид, что все в порядке, и начала размешивать кофе, словно надеялась утопить в нем остатки воспоминаний. К сожалению, едва ли это действительно могло помочь.  Анна не настаивала. Рабочий день Малека, скорее всего, уже начался, а значит можно было идти без промедлений. Только вот ноги не слушались. Она не знала, что будет говорить, не знала, как он отреагирует и именно это неведение пугало больше всего. Прежде чем она собралась с силами, прошло не меньше получаса. Но вместо того чтобы направиться к его кабинету, она спустилась на первый этаж к информационным стендам. Рациональный жест, который должен был убедить в том, что она действует взвешенно, а не импульсивно. Доброжелательные фотографии улыбающихся специалистов на стенде казались ей издевкой. Она уже привыкла к этим странным «сеансам» с Малеком, и уже слабо представляла, как будет проходить формальная психотерапия.  И тут, неожиданно для нее, рядом обозначилось движение. Чей-то силуэт, еле различимый периферическим зрением. А за ним голос, от которого сердце ухнуло вниз. — Доброе утро, Одри. Что-нибудь подсказать? Она не обернулась, чтоб не терять лица. Мысли понеслись с бешеной скоростью, из-за чего ни за одну из них ей зацепиться не удавалось.  — Выбираю нового психотерапевта, — ответила она, чуть тише, чем хотела. — Посоветуете? Когда повернулась, взгляд Малека встретил ее без привычной полуулыбки, иронии или кокетства. Только холодная сосредоточенность. Он не стал ничего комментировать, просто кивнул в сторону административного крыла: — Пойдем. Голос был нейтральным, но от чего-то вызывал волну тревоги.  Он молча шел немного впереди, не оборачиваясь, руки в карманах. Остановился у двери в кабинет, открыл ее ключом, и, не глядя, жестом пригласил войти. Нет, даже не пригласил — велел. Настроение Малека сегодня ощущалось иначе, будто кто-то выдернул из него привычную хищную жилку. Только сдержанная отстраненность и, может, даже угрюмость. Его взгляд скользнул по Одри без тени заигрывания, как будто она была одним из пациентов, которых он предпочитал забывать сразу после выписки. Она села в кресло, сжав руки на коленях, как школьница, уличенная в нарушении правил. Он же остался стоять практически над ней. — Что значит «нового психотерапевта», Одри? — Понимаете, — начала она, стараясь смотреть ему прямо в глаза. — хотела попросить вас передать меня другому специалисту. На ваш выбор, если можно. Хочу попасть к хорошему.  — Вчера мы вроде как перешли на «ты». Даже не перешли, скорее, стремительно перелетели, — сухо заметил он. Его лицо при этом оставалось непроницаемым, но в голосе мелькнула попытка уколоть. — Ты и так у самого лучшего. — Простите, мистер Синнер…  — Оставь этот официальный тон для кого-то другого, — прервал он. — Вместо паясничества жду объяснений, что тебе взбрело в голову.  — Мне кажется, вы и сами все понимаете и объяснения не требуются.  — «Ты», — спокойно поправил он. — Простите? — Не «простите», а «прости». И не «вы», а «ты». — он упорно ее поправлял. Малек по-прежнему стоял над ней с каким-то холодным нажимом, от которого хотелось отвернуться, но, увы, не получалось. — При всем уважении… — начала Одри. Он устало закатил глаза. Не демонстративно, а как человек, уставший от чьих-то неуместных попыток держать лицо. — После вчерашнего соблюдение каких-либо формальностей — чистое лицемерие. Она закрыла лицо руками, на долю секунды став той самой девушкой, которая надеялась, что алкоголь сотрет все, что ей было тяжело выносить трезвой, но по итогу все только усложнилось. — Боже… Какой стыд. Он наконец двинулся: прошел к своему креслу, опустился и отвернулся к окну. Не потому что был равнодушен. Скорее потому что иначе пришлось бы смотреть на нее, а ей и без того было тошно.  — Зачем тебе другой врач? — Потому что я перешла все рамки дозволенного, — сказала она тихо, почти шепотом. — Так не может продолжаться. Он помолчал. Косо взглянул на нее, но уже без того режущего взгляда. — Какие рамки? Мы вроде ничего не устанавливали. Одри не ответила. Слова так и не выстроились в предложения. Малек тяжело выдохнул, будто выталкивая скопившееся напряжение. Отвернувшись от окна, он снова повернулся к Одри. В нем не было прежней отстраненности, но и привычной иронии не вернулось. Осталась только внимательность человека, который решил не убегать от разговора. — Давай просто все обсудим, — сказал он спокойно. — Хотя бы для начала. А дальше уже подумаешь — нужен тебе кто-то другой или нет. — Я и так вчера слишком много с вами… — она запнулась, язык сам соскользнул в формальность. — с тобой обсудила. Он встал, сделал пару шагов и задрал штанины повыше, чтобы опуститься перед ней на корточки. На этом уровне его голос прозвучал иначе: — Одри, если тебе станет от этого легче… — Малек слегка наклонил голову, словно давая время подготовиться, — тебя не захочет только дурак. Она медленно подняла взгляд, встретилась с его глазами на долю секунды и тут же отвела его в сторону, будто обожглась. — А я себя дураком не считаю, — добавил он спокойно. Молчание. Малек встал и прошелся по кабинету: не суетливо, просто чтобы высвободить накопившееся напряжение в плечах. — Похоть — мой самый главный грех, — сказал он, не оборачиваясь. — И ты, надо признать, весьма искусно его провоцируешь. Она не знала, что ответить. Сердце колотилось, но не от страха, скорее от ощущения нереальности происходящего. До этого момента ей казалось, что все, что она чувствует — это ее личная грязь, порождение какой-то внутренней ущербности. Ее фантазии, в которых он — профессор, врач, наблюдатель, позволяет себе хотя бы трогать ее, становятся тем более отвратительными, чем ближе он оказывается в жизни. Ее учили стыдиться таких мыслей, наказывать себя за них, забивать глубже. Но теперь, когда он сам произнес это без осуждения и снисхождения, ей стало чуть легче дышать. Она больше не была единственной, кто пересек черту. Одри замерла. — И поверь, — добавил он медленно, опустив голову и закрыв глаза, — мне свою похоть сдерживать гораздо тяжелее, чем тебе свою. В ушах Одри будто зашумело. Слова не сразу сложились в смысл, словно мозг отказался воспринимать их как реальность. Она смотрела на него, не отрываясь, но не могла поверить, что услышала это вслух. Что это не игра, не провокация, не очередной психологический трюк, а признание. Прямое, и, как свойственно Малеку, обезоруживающее. Синнер смотрел не нее, не отводя взгляда, и явно не собирался отступать. Одри невольно прижала ладони к коленям, будто пытаясь удержать себя в теле. — Зачем вы… ты… — она сглотнула. — Зачем ты это говоришь? — Потому что ты собираешься убежать. А я хочу, чтобы если ты и уйдешь, то только осознанно. Не из-за стыда и паники, не потому что тебе кажется, будто ты испорчена. — Его голос оставался спокойным, но в нем слышалась хищная энергия. — Мы разговаривали слишком откровенно, чтобы делать вид, будто ничего этого не было. — И ты думаешь это профессионально? — тихо спросила она. — Нет, — он усмехнулся краем губ. — Как и твои фантазии вслух. Как и то, что ты выбрала меня для них. Ничего из этого не профессионально. Но это… случилось. И я не собираюсь прятаться за этикетом, если ты сама срываешь его зубами. Малек неторопливо подошел к своему столу. — Давай я начну с того, почему наша связь нежелательна, — сказал он спокойно, будто предлагал рациональный план выхода из затруднительного положения. — Это нарушение границ. Этических, профессиональных, человеческих. Если кто-то узнает — я потеряю все: лицензию, работу, репутацию и доступ к преподаванию. Я не смогу продолжать карьеру в той форме, в которой она для меня имеет смысл. Я это понимаю слишком хорошо. Он присел на край стола, поправил воротник рубашки и продолжил: Я, пусть и в обход официальных формальностей, но исполняю роль твоего терапевта. У нас есть терапевтические отношения, а этого уже достаточно, чтобы любые «личные» импульсы превратились в этическое нарушение. Между нами должен быть ясный, жесткий профессиональный контур. Любая форма симпатии или желания с моей стороны автоматически обесценивает все, что происходит между нами в терапевтическом смысле. Одри села чуть глубже в кресло, будто пытаясь уйти вглубь себя, и медленно выдохнула: — А тебе не страшно..? Потерять лицензию? Малек, все это время смотревший на нее со спокойной сосредоточенностью, чуть приподнял брови. — Не то, что бы страшно, скорее, мне бы не хотелось этого, — сухо ответил он. — Но ты говоришь это так, будто мы уже что-то сделали, Одри. Она отвела взгляд. — Не сделали. Но… — …но ты очень на это намекала, — закончил он за нее. — Я была пьяна! — А я трезв. Именно поэтому все и закончилось на том, на чем закончилось. Перед следующей мыслью он позволил себе едва заметную усмешку. — …Но с другой стороны, — начал он чуть мягче, — мы не ведем классическую терапию. У нас нет контракта, нет записей в карте, нет ежедневных сессий, направленных конкретно на психотерапию. Я здесь скорее как супервизор, а это уже зона серая. С юридической точки зрения никаких формальных нарушений нет. Его глаза потемнели от внутреннего напряжения: — А значит, если между нами когда-нибудь что-то случится — это будет не злоупотреблением, а согласием. Не «срывом», а выбором. В этом… в общем-то, нет ничего ужасного, если оба понимают, во что играют. Все зависит только от того, на что ты согласна.  Малек подошел к двери и медленно, театрально повернул замок. Щелчок прозвучал в тишине кабинета неприлично громко. Он обернулся через плечо и в его взгляде на миг мелькнул знакомый хищный блеск, тот самый, от которого по позвоночнику Одри пробегал холод. Он продолжил тем же бархатным голосом: — А что, если я сейчас подойду к тебе, — он сделал пару шагов в ее сторону. — и прижму к этой стене? Ты бы почувствовала, как трудно дышать, когда сильные руки сдавливают тебе горло. Ты бы оттолкнула меня? Одри вспыхнула мгновенно, будто кто-то швырнул искру в бензин. Глаза ее расширились, дыхание сбилось. Ответ застрял где-то в горле. Малек подошел к ней сзади, и прежде чем она поняла, что происходит, его ладонь скользнула к ее горлу. — Думай, — шепнул он ей на ухо. Мурашки побежали от шеи к лопаткам, вниз по спине. Она не пошевелилась. Только задержала дыхание и неосознанно откинула голову чуть назад, подставляя шею.  — Твое тело уже ответило, — продолжил он тихо, — оно отзывается мгновенно. И оно хочет, но не меня, а того, что я с ним сделаю. Он выдержал паузу, после чего поправил себя: Сделал бы.  Он убрал руку, но остался стоять рядом. Ее кожа на шее еще помнила его прикосновение.  — Так что вопрос не в том, чего хочет тело. А в том, позволишь ли ты себе получить от этого удовольствие. Без стыда и бегства. Он говорил спокойно, логично и хладнокровно. Одри молча поднялась с кресла и подошла к двери. Пальцы на мгновение замерли на металлической ручке, прежде чем она обернулась через плечо. — Позволишь? Малек не ответил. Лишь медленно подошел, отпер замок и открыл перед ней дверь. — Спасибо, профессор Синнер, — сухо произнесла она и вышла, не оглядываясь. В голове гудело от невыносимой неловкости. Еще и мысль, неожиданно четкая, зазвенела внутри: я хочу домой. После обеда она поднялась к заведующей, чтобы подписать добровольное согласие на преждевременную выписку. Та, конечно, попыталась отговорить. Осторожно, без нажима, лишь разложив перед Одри все необходимые условия: прием препаратов по расписанию, ежемесячные визиты к психиатру, номер для экстренной связи. Одри кивала, словно все это касалось кого-то другого. Бумаги были подписаны, решение принято. Собираться оказалось делом на десять минут, так как вещей у нее с собой было немного.  Спускаясь вниз с рюкзаком на плече, она натолкнулась на Кассиэля. Тот удивился, а потом сразу понял: — Ты уезжаешь?  — Мне будет лучше дома.  — Жалко. — Он грустно улыбнулся, но не стал задавать лишних вопросов. — Дашь номер? Меня выписывают через неделю, может, сможем увидеться «на свободе». — Конечно.  Они обменялись контактами и обнялись. У стойки регистрации все было почти закончено. Оставалась только подпись. Секретарь, молодая женщина с доброжелательной улыбкой, посмотрела в экран и проговорила: — Здесь перерасчет за дни, которые вы не отлежали. Средства будут возвращены в течение трех рабочих дней, на ту карту, с которой поступила оплата. Одри машинально взяла бумаги, но взгляд зацепился за чек, распечатанный с квитанцией. Плательщик: Малек Синнер. Грудную клетку как будто на секунду стянуло ремнем. Это он оплатил ее пребывание в клинике? Как, зачем, почему? Она ничего не сказала. Просто аккуратно сложила чек пополам и убрала в карман. Одри вышла из клиники и, не оборачиваясь, двинулась в сторону КПП. Она шла быстро, будто пыталась уйти не только с территории учреждения, но и из той сцены, которая завершилась в кабинете всего полчаса назад. — Надолго прощаемся? —От КПП ей навстречу шел Малек. Она вздрогнула и попыталась пройти мимо, не замедляя шаг. Но он перехватил ее запястье и развернул к себе. — Как ты… здесь? — Голос сорвался на полуслове: она явно не ожидала увидеть его в этот момент за пределами клиники. — У меня везде глаза и уши, — отозвался он спокойно. — Плюс заведующая, которая не упустила возможности сообщить мне, что ты хочешь уйти. — А что, разве не имею права?  — Если бы не имела, то не стояла бы сейчас здесь, — Малек скользнул по ней взглядом и едва заметно усмехнулся. Одри чуть отстранилась. — Что вы хотите? — Во-первых, перестань говорить со мной на «вы». Это… заводит. Она чуть нахмурилась, но ничего не ответила. — Во-вторых, не забывай посещать наши сеан… — он осекся, — неформальные беседы. Хотя ты бы не сбегала вот так, если бы собиралась продолжать. —Я не сбегаю. Просто хочу домой, там мне будет лучше.  — Я тебя подвезу. Он ждал отказа. Может быть, даже надеялся на него. Но Одри ничего не сказала, просто кивнула. Малек открыл ей пассажирскую дверь, и Одри без слов села внутрь. Дверь мягко закрылась, но он сел не сразу. Остался стоять чуть в стороне и закурил сигарету. Он курил долго, с выверенной медлительностью, как будто именно сейчас нужно было обдумать что-то важное. Или успокоиться.  Только когда сигарета почти догорела, он затушил ее ботинком и сел за руль. — Тебя домой? Одри коротко кивнула и продиктовала адрес. Он вбил его в навигатор, включил передачу и тронулся с места. Минут десять ехали молча. За окном тянулись деревья и покосившиеся заборы. Периферия. Малек не говорил ни слова, но пальцы постоянно отбивали что-то по рулю — он был напряжен. Она смотрела в окно, не поворачивая головы. — Почему ты оплатил мое лечение? — Захотел, — коротко ответил он, не меняя интонации. — Просто так? Ни с того ни с сего? Теперь я чувствую себя так, будто обязана тебе. — Ты не обязана, это было мое решение. Хотя без Рут не обошлось: она сказала, что ты перестала выходить на связь. Волновалась за тебя, зная, в каком ты тогда была состоянии. Но если тебе принципиально не чувствовать себя должной… Руль резко крутанулся. Одри едва не врезалась плечом в стекло — он свернул с основной дороги на лесную проселку. Колеса хрустнули по гравию, машина остановилась. — …то я готов принять натурой. Он заглушил двигатель, послышался стук ключей по панели. И тишина. Медленно отстегнул ремень, повернулся к ней чуть боком.  Малек не улыбался. Лицо было безукоризненно спокойным, в том ровном, нейтральном выражении, за которым легко прятать все: и намерение, и ложь. Она напряглась, будто не сразу поняла, услышала ли правильно. Повернулась к нему, хмурясь: — В смысле? — В прямом, Одри. Но девушка молчала. И дело было уже не в том, что она чувствовала себя обязанной. Просто… Было в этом что-то слишком узнаваемое. Почти как в фантазии, к которой возвращаешься раз за разом, даже если презираешь ее. Она поймала себя на мысли: а ведь возможно, она и правда бы согласилась. Не ради благодарности. Ради желания проверить, как это будет — поддаться, если заставят. Но мысль о том, где и как — вернула холод. — Прямо здесь? — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. Он кивнул с той же отстраненной невозмутимостью. — Конечно. Здесь и сейчас. Никто не помешает. Она повернулась к окну, словно надеясь, что деревья подскажут ответ, и оглядывалась по сторонам, будто пыталась убедиться, что им и правда никто не помешает. Но свое молчание так и не решилась прервать. И тогда Малек неожиданно резко скривился: — Боже, Одри. — Он откинулся на сиденье и покачал головой. — Ну конечно нет. Думаешь, я на самом деле собирался лишить девственности, пусть и неформально, но свою пациентку с выраженным страхом близости, в чертовой машине, в лесу на отшибе? В целом, неплохой сценарий, но я бы подошел к этому вопросу более… изощренно.  Она покраснела мгновенно. Щеки вспыхнули, как уличные фонари. — Я… — выдохнула. — Не знаю. Ты так сказал… так спокойно… — А ты так спокойно чуть не согласилась, — перебил он. — Ты просто хотел посмотреть, соглашусь ли я, да? — Я просто хотел увидеть, чего хочешь ты. Не в теории, не в фантазиях, а здесь и сейчас. Она молчала. Малек завел машину, развернулся обратно на дорогу и сказал, почти устало: — Поехали домой. Или хочешь, все-таки отвезу назад в клинику? Она сжала пальцы в кулак и покачала головой: — Домой. Он кивнул и больше ничего не сказал. Все, что произошло, не укладывалось в голове, и не потому что это было слишком, а потому что это, как ни странно, казалось почти логичным продолжением того, что с недавних пор назревало между ними. — А если бы… я согласилась? Сразу, без колебаний. Что бы ты сделал? Малек сдержанно фыркнул, едва заметно качнув головой. — Ну… во-первых, я бы обязательно проанализировал это на следующем сеансе. Он скосил на нее глаза, уголок губ пополз вверх. Одри усмехнулась, но к вопросу все же вернулась: — А если серьезно? Малек немного промолчал, как будто взвешивал, стоит ли быть честным. Потом нехотя пожал плечами: — А если серьезно, то я не думал об этом. Просто был уверен, что ты так не сделаешь. — Уверен? — Абсолютно. — Он чуть понизил голос. — У тебя слишком много внутренней борьбы, слишком много испуга. Ты не умеешь позволять себе то, чего хочешь. Особенно если хочешь слишком сильно. Она опустила глаза. Было в этих словах что-то неприятно точное. — Но если бы все-таки?.. — Она настаивала. Не знала зачем, просто хотела услышать. Он вздохнул, убрал руку с руля и провел ею по волосам. — Когда согласишься, тогда и узнаем.  Когда машина остановилась у ее дома, Малек вышел первым. Молча обошел автомобиль, открыл перед ней дверь и протянул руку. Одри без слов вложила в нее свою ладонь, позволив вывести себя наружу, после чего он проводил ее до двери. — Я тебе позвоню перед следующей беседой. До встречи, Одри. Он уже развернулся, сделал шаг к машине, когда за спиной раздалось: — Малек. Он обернулся. Одри стояла, переминаясь с одной ноги на другую.   — Может… зайдешь? Он замер на долю секунды, прищуриваясь.  — А повод? — он спросил это без усмешки, но с явным намеком на нее. — Посидим, чаю попьем, — она пожала плечами.  — Обязательно, — сказал он и сделал полшага ближе, — но не сегодня. Давай ты сначала точно поймешь, чего хочешь. Без желания кому-то что-то доказать.  Он повернулся и пошел к машине. Одри осталась стоять, провожая его взглядом. И только когда красные огни исчезли за поворотом, она медленно вошла в дом. Дверь захлопнулась за ее спиной и тишина дома показалась ей тоскливой. За время ее отсутствия ничего не изменилось, все осталось в том же беспорядке, в каком она оставила жилище: незаправленная постель, грязные чашки на подоконнике, куча вещей, раскиданных по полу. А в голове никаких эмоций, просто вакуум. Словно чужое пространство, которое почему-то называлось домом. Минут через десять она уже убиралась, не в силах мириться с беспорядком, даже намека на который не наблюдалось в клинике. Каждое движение было резким: сдергивала простыни, смахивала пыль, сгребала вещи в кучу, не сортируя, как будто пыталась физически стереть то, кем она была последние месяцы. Когда уборка наконец подошла к концу, она просто стояла в центре комнаты. Пространство вокруг казалось слишком пустым, одиночество ощущалось слишком настойчиво. Одри села на подоконник и достала телефон: целую минуту листала список контактов. Найдя в них нужное имя нажала на кнопку вызова. — Привет, Рут. — Одри? Как я рада тебя слышать! Ты уже дома? — Угу. Можешь приехать? Просто… побудь со мной. Небольшая пауза. Потом знакомый, спокойный голос: — Уже выезжаю, ты только дождись. Рут приехала через полчаса, с двумя стаканами кофе в одной руке и пакетом булочек в другой. — Не было вина в ларьке у дома. Придется страдать по-трезвому, — сказала она с театрально грустным лицом и прошла внутрь. — Подходит, — хмыкнула Одри, забирая пакет. Они сидели на кухне без лишней суеты, как будто это был обычный повседневный вечер, и не было никаких клиник, депрессий и затворничества. — Ну? Расскажешь? — Рут сделала глоток кофе. — Малек Синнер оказался моим супервизором… Кто бы мог подумать. —Малек… — Рут выдохнула его имя с особым оттенком, как будто пробовала на вкус. — Я действительно не знала, что он будет твоим терапевтом. Я просто… Я хотела, чтобы тебе кто-то помог. — И у тебя даже получилось, — голос Одри стал мягче. — Я благодарна тебе. Это было… даже полезно. — Он хороший. Знает, как смотреть в человека. Иногда слишком хорошо. Она искоса взглянула на Одри: — Он тебе нравится? — С чего бы это? — Одри посмотрела ей в глаза, не моргая. — Насколько я помню, он нравился тебе. — Ты ведь тоже хотела, чтобы он обратил на тебя внимание. — Я хотела… Пока не пришлось столкнуться с ним тогда, на первой лекции. — спокойно произнесла Одри. — Кстати, не без твоего вмешательства. Это же ты тогда рассказала ему про мое детство. — Кто же знал, что он так в лоб начнет тебя об этом… допрашивать. Молчание. — Я всё равно благодарна тебе, — тихо сказала Одри. — Ты хотя бы что-то сделала. Пусть и через постель профессора. — Эй, — Рут вскинулась. — Не правда. Хотя, признаться честно, я была бы не против. Она подавила смешок, после чего даже немного расстроилась. — Прости, — Одри пожала плечами — Просто… это странно. С чего бы ему мне помогать? Пусть даже и по твоей просьбе. — Это нужно у него поинтересоваться. Я уверенна, парочка допросов и он расколется. Могу одолжить паяльник. Они продолжали болтать до позднего вечера, пока темы для разговора окончательно не иссякли. Словно обняв ее словами, она поблагодарила Рут за беседу и, особенно, за булочки с корицей, после чего проводила до такси, стараясь не показывать, как не хочет снова оставаться одна. Девушка уже готовилась ко сну, как что-то в груди болезненно засвербело. Она провела пальцами по экрану телефона, словно нерешительно гладя что-то живое, колебалась… и все же написала: «Если ты не занят — заедь ко мне. Пожалуйста.» Сообщение ушло, и понадобилось около минуты, чтобы Малек его прочитал. «Ты уверена, что готова к ночному визиту взрослого мужчины? Обычно в подобных условиях психотерапия слегка… затруднительна.» Она усмехнулась. Напечатала ответ: «На этот раз без эвфемизмов. Есть дело посерьезнее.» «Я заинтригован, хитрая ты лиса. Жди.»