Неудачник (ТФ и ЙГ)

      — Я просто иногда хочу, чтобы это всё прекратилось. Ледяной ветер пробирал до костей, заставляя костлявое и маленькое тельце дрожать и сутулиться, обнимая себя, в попытках сохранить тепло. Зачем вставать, если можно просто остаться сидеть здесь? Зачем идти за тёплой одеждой? Он ещё успеет согреться. Или не успеет, а если и так, то какая разница тогда вообще? Зачем это всё? Ненужные движения, лишающие последних сил. И порой казалось, что согреть его может лишь один человек. Но он холоден как никогда прежде, бросил Йозефа на смерть, заставляя его окоченеть в собственной тревоге и отчаянии.       — Почему всё не может быть как прежде? Почему всё не может быть просто в порядке? Постоянно какое-то дерьмо происходит. И почему я в центре событий постоянно? — Геббельс повернулся к высокой фигуре сидящей рядом с ним, некогда мерзопакостный враг, голос его дрожал — Томас, я неудачник? Я правда такой неудачник?       Геббельс смотрел на него, широко открыв глаза. Йозеф моргнул, сам не зная, какого ответа он ждёт. Утвердительный ответ расстроит, но не удивит. Отрицательному ответу он просто не поверит, нет-нет, если бы было так, оказался бы он здесь, чёрт знает где, с противной ему самому кашей в голове? Словно безмозглый инфантил, истеричка, а не серьёзный министр пропаганды. С другой стороны, какой из него теперь министр пропаганды, если он толком ничего не делает, не работает как положено? Может быть в этом кроется причина неудач? В том, что он попросту недостаточно хорош, недостаточно достоин. К тому же, те слова Гитлера… «Мы никогда не были друзьями». Всего лишь один разговор, пара фраз, но нет, всё, абсолютно всё пошло не так. Адольф не может быть в этом виноват. Но кто тогда? Ответ очевиден.       — Я не знаю, Геббельс. Все мы, наверное, неудачники, раз всё пошло так… Томас опустил голову. На его лице была усталость и тоска. От былой уверенности, высокомерия не осталось и следа. Все они были усталыми и безжизненными. Геббельс запомнил грубого, наглого Фейгенбаума, который постоянно делал колкие замечания и обидные шутки, задевая за больное. Но в последнее время Томас очень тихий.       Геббельс опустил голову тоже. Значит неудачник. Конечно, тогда всё понятно. Разве сам Адольф Гитлер захочет дружить с таким неудачником как он? Зачем его вообще слушать? Кажется, думая сейчас, он всё это принимает, но почему, почему, почему боль не угасает, лишь пылая сильнее, больнее, заставляя погружаться в размышления всё глубже и глубже, медленно осознавая, что подняться обратно на поверхность здравого смысла уже не получается. Ударившись об дно, оттолкнуться не получается. И он лишь надеется, что когда-нибудь, кто-нибудь протянет руку, чтобы вытащить его из пугающей до жути тьмы, что заживо сжирает его разум, он чувствует это и о боже, как же это безумно, неописуемо больно, боль, боль, боль, боль, всё повторяется, сплошная боль, ложная надежда и медленное, мучительное гниение заживо, подпитываемое бесконечным потоком тревожных мыслей.