Глава 1. Прощание

***

Солнце лишь начинало окрашивать небо в бледно-розовые тона, когда трое стояли у западных ворот деревни. Воздух был ещё прохладным, свежим, с лёгкой горечью дыма — последствия ночного дождя и недавней тревоги. Каноха всё ещё спала, хотя кое-где уже слышались первые шаги торговцев и щелчки ставен. Сакура стояла с прямой спиной, руки сжаты в кулаки вдоль тела. В груди щемило — не из-за холода. На ней был тёплый плащ, подаренный Цунаде перед уходом с поста. Но даже он не мог защитить от боли, которая жгла изнутри. Саске не смотрел на неё. Он стоял в нескольких шагах, лицом к дороге. Его силуэт казался таким знакомым — плечи, изгиб шеи, как он держит катану за спиной. И в то же время — чужим, далёким, будто никогда не принадлежал этим улицам, этим людям. Ей. — Я не прошу прощения, — тихо сказал он, наконец. — И не прошу ждать. Сакура судорожно сглотнула. Голос застревал где-то между грудью и горлом. Она хотела сказать многое: что не может снова пройти через это, что устала быть "той, что ждёт". Но вместо этого выдохнула: — Ты снова уходишь один... Саске чуть повернулся, не глядя в глаза. — Так будет лучше. Для всех. Сакура слабо улыбнулась — слишком натянуто. Ветер разметал пряди её волос, она не стала поправлять. — Значит, всё снова... сначала? Он кивнул. И тут Сакура шагнула ближе, словно в последний момент всё же решилась. Его пальцы сжались на ремне сумки, но он не отпрянул. — Если... если однажды захочешь вернуться, — прошептала она, — я буду... Но договорить не успела. Он уже шагнул назад, мягко, но уверенно. Кивнул Какаши — единственному, кто пришёл проводить, и направился прочь.       Сакура всё ещё смотрела в ту сторону, куда ушёл Саске. Его силуэт уже растворился между деревьями, а ветер колыхал её волосы и подол плаща, будто пытаясь утешить. Какаши стоял рядом, на шаг позади. Он не произносил ни слова — не потому что не знал, что сказать, а потому что слишком хорошо понимал: любые слова сейчас будут звучать пусто. — Он не оглянулся, — тихо сказала Сакура. — Даже не посмотрел на меня в последний раз. Какаши смотрел на неё в профиль. Её голос дрожал, но в нем не было истерики — только глубокая, щемящая усталость. — Он знал, что если оглянется… может не уйти, — ответил он, мягко, почти неслышно. — А это было бы несправедливо и к тебе, и к себе. Сакура прикусила губу, опустив взгляд. — А может, просто уже не важно. — Тебе важно. А значит, важно и ему. Даже если он не может это показать. Она повернулась к Какаши, слабо улыбнувшись — взгляд покрасневших глаз блестел от слёз. — Вы, как всегда, стараетесь сказать правильные слова. Но знаете… иногда тишина честнее. Какаши не сразу ответил. Затем он чуть склонил голову. — Я не хочу утешать тебя фразами, Сакура. Просто хочу, чтобы ты не стояла одна. Вот и всё. Она выдохнула, опустив плечи. Её голос стал тише: — Мне кажется, я не знаю, кто я без него. Всё это время я… я думала, что смогу изменить его. Что, если останусь — он останется тоже. Какаши сделал шаг ближе, но не нарушил её пространство. — Ты не обязана быть чьей-то опорой, если под тобой самой рушится земля. Ты человек. И имеешь право устать. Она чуть вскинула голову. В его голосе не было жалости — только мягкая, честная забота. — Вы ведь… всегда всё знали, правда? — спросила она. — Про нас. Про мои чувства. Про то, что всё это обречено. Он кивнул. Медленно. — Но ты имела право пройти этот путь. И я бы не стал отнимать у тебя шанс верить — даже если больно. Сакура долго молчала. Затем вдруг спросила, хрипло: — А вы? Хоть раз… верили, что у него получится вернуться? Не в деревню — ко мне. Какаши поднял на неё взгляд. — Я верил, что он может измениться. Но не ради кого-то — только если сам захочет. А ты… Ты заслуживаешь быть не целью чьего-то пути, а человеком, с кем хотят идти рядом. Сакура слабо усмехнулась, вытерев глаза. — Это очень красиво звучит. И очень невыносимо. Он кивнул. — Тогда позволь просто… угостить тебя раменом. Она удивлённо подняла брови: — Сейчас? — Да, сейчас. Пока ты не решила вернуться домой и молчать о боли, которую заслуживаешь разделить. Она чуть опустила голову, но губы её дрогнули. — Тогда… проводите, Хокаге-сама? Он улыбнулся — едва заметно, тем выражением, которое не требует маски. — Какаши. Просто Какаши. Сакура посмотрела в его глаза и впервые за утро позволила себе вздохнуть немного легче.

***

Они шли молча. Улицы Канохи ещё не ожили окончательно — редкие прохожие, сонные дворники, запах свежей выпечки от одной из лавок. Какаши шёл чуть впереди, шаг у него был неторопливый, уверенный. Его мантия едва колыхалась, багровые символы Хокаге подрагивали в утреннем свете. Сакура шла следом. Не потому что не знала дорогу — она выросла в этих кварталах. Просто… не знала, куда идти теперь. Раменная встречала их мягким золотистым светом и запахом бульона с имбирём. Дождь, начавшийся сразу после того, как они отошли от ворот деревни, усилился, и теперь стекал по деревянным стенкам лавки, как будто сам небесный свод скорбел вместе с ней. Сакура сидела, опершись локтями о стойку. Плечи напряжены. Взгляд — всё ещё в прошлом, где исчез силуэт Саске. Мокрые пряди прилипли к вискам. Она не замечала. Какаши устроился рядом, не снимая плаща. Он тоже промок, но, как всегда, казался непроницаемым. Только в его спокойствии было что-то ещё — тонкий, почти незаметный наклон головы к ней. Настороженность. Забота. — Одну мисо с добавкой чили и тофу, — сказал он Айяме. — И ещё… что ты будешь, Сакура? Сакура моргнула, очнулась. Впервые посмотрела на него осознанно за весь вечер. — Ой… я не знаю. Что угодно, честно. Простите. Какаши улыбнулся краем губ: — Тогда две таких же, чаю, и печенье с предсказаниями, пожалуйста. Они ждали молча. Только шум дождя, гудение плиты и ритм капель по крыше. Сакура провела пальцами по столешнице, как будто пыталась нащупать себя. — Вы… специально привели меня сюда? — вдруг спросила она. Голос хрипел от напряжения, но был живой. — Специально, — кивнул Какаши. — Потому что, когда человеку больно, иногда лучше просто поесть горячее. Без разговоров. Или с ними — если захочется. Сакура хмыкнула. Это был почти смешок — усталый, горьковатый. — Я думала, что после войны уже ничто не будет казаться больным настолько… глупо личным. А потом оказалось, что Саске — всё ещё моя сломанная точка. Он не стал перебивать. Просто слушал. — Я ведь знала, — продолжила она тише. — Он не для меня. Он не для… вообще ничьей любви. Но знаете, глупая надежда — она как заноза под ногтем. Слишком мала, чтобы её вырвать, но ходить невозможно. — Надежда — это то, что делает нас людьми, — сказал он спокойно. — Даже если больно. Даже если глупо. Иногда она — единственное, что у нас есть. Сакура вздохнула. Перед ними поставили чаши. Пар взвился вверх, скрывая её лицо на мгновение. Она взяла палочки, не спеша, как будто размышляла над тем, стоит ли есть. Потом всё же зачерпнула немного бульона. — Вы… — она сделала паузу, не поднимая глаз. — Простите, если вопрос личный. Но у вас были… отношения? Какаши слегка замер. Не от удивления — скорее, от нечастого момента, когда кто-то вообще задаёт ему такие вопросы. Он отложил палочки в сторону. Снял перчатку с одной руки. Протянул её к чашке с чаем, не глядя на Сакуру. — Были… попытки. Пожалуй, так. Но я всегда был либо слишком поздно, либо слишком далеко. В основном — внутри себя. Сакура подняла на него глаза. В её взгляде не было осуждения — только интерес, смешанный с лёгкой грустью. — А вы… вообще хотите быть с кем-то? Какаши сделал глоток чая. Подумал. — Иногда кажется, что хочу. Когда вижу, как люди живут не на поле битвы, а в доме. С чаем. С детьми. С несбывшимися мечтами, которые всё равно делают их живыми. Он повернул к ней голову, глаза были мягкими, серьёзными. — А иногда — нет. Потому что я слишком долго жил в одиночестве, чтобы понять, как это — пускать кого-то в тишину внутри. Сакура долго молчала. — Мне иногда кажется, что я родилась для того, чтобы кого-то ждать. И всегда — зря. Какаши посмотрел на неё пристальнее. — А мне кажется, ты родилась, чтобы лечить. Не только тела. Но и сердца. В том числе — своё. Она посмотрела в свою чашу. Слёзы в глазах заблестели, но не скатились. — Спасибо… за этот вечер. За то, что не заставляете делать вид, будто всё хорошо. — Иногда «всё плохо» — единственное честное, что можно сказать. — Он чуть улыбнулся. — И я рядом. Просто… рядом. Дальше они ели в молчании. Не потому что не было слов, а потому что слова уступили место тишине — не гнетущей, а принимающей. Когда они вышли из раменной, солнце уже поднялось выше. Улицы оживали, дети бежали по мосту, где-то хлопали ставни, вдалеке слышались голоса продавцов. Какаши остановился у перекрёстка. — Проводить? Сакура покачала головой. — Я сама. Немного пройдусь. Он кивнул. Не настаивал. Только сказал тихо: — Сакура… если будет совсем невыносимо — приходи. Хоть ночью. Хоть без слов. Она впервые посмотрела на него по-настоящему. Не как на сенсея, не как на Хокаге. Просто — как на человека. — Спасибо… Вам. Она повернулась и пошла. Шаг был медленным, но не шатким. Какаши стоял, провожая её взглядом, пока её фигура не скрылась за поворотом. Он достал из кармана маленькую записку — крошечную бумажку, на которой был только один иероглиф: «Терпение». Сжал её в ладони и положил обратно. Потом надел шляпу и повернулся в сторону резиденции.