Глава 4: Эхо в Тумане

Дождь на 52-й улице никогда не лил – он сеялся. Мелкой, назойливой пылью, пропитывающей кирпич до сердцевины, превращающей асфальт в липкую, пахнущую гнилью и мазутом трясину. Воронов стоял под рваным козырьком дома №9, курил, вглядываясь сквозь пелену влаги в желтое пятно мигалки у дома напротив. Второе тело. Мужчина. Михаил Сомов, сорок пять лет. Безработный. Жил один в однокомнатной «гробнице» в доме №11. Нашли его в подъезде собственного дома ранним утром дворником, стариком Петровичем, который теперь трясется у «скорой», повторяя как заклинание: «Не я… Я ничего…» Символы. Те же, что и на девушке с пустыря. Но не совсем. Линии грубее, словно торопились. И расположение иное – не на спине, а на груди, поверх разорванной рубахи. Тело тоже уложено по-другому: не на спине с раскинутыми руками, а скрючено на боку, одна рука неестественно вывернута за спину. Эхо первого убийства, но искаженное, кривое. Как пародия. Или… пробный шар? Воронов сглотнул ком в горле. Слишком знакомый ужас, но с чужой примесью. Не тот почерк, что преследовал его в кошмарах все эти годы. Чужой? Или просто изменившийся? «Воронов!» Голос Борисова, хриплый от усталости и напряжения, прорезал шум дождя и бормотание оперативников. Капитан пробирался сквозь грязь, лицо осунувшееся, но взгляд цепкий. «Ну? Что видишь?» «Тот же… но не тот», – пробормотал Воронов, бросая окурок в лужу. Она шипя приняла жертву. «Символы похожи, но исполнение – топорное. И поза… другая. Как будто учатся. Или… играют». «Играют?» Борисов поморщился. «Чертовы игры. Пресса скоро сюда нагрянет, как воронье. Уже звонили из города». «Кому какое дело до помойки?» – цинично бросил Воронов, но тут же спохватился. Глаза капитана сузились. «Теперь есть дело. Два ритуальных убийства за неделю. Это уже серийник. И паника, Воронов. Чувствуешь?» Борисов кивнул в сторону скучившихся у полицейской ленты жителей. Их было больше, чем в первый раз. Лица застывшие, глаза бегающие, полные страха и подозрительности. Шепоток змеился под шум дождя. «Призрак…», «Опять…», «Кого следующего?..» Улица просыпалась от спячки отчаяния в кошмар бодрствования. «Капитан Борисов? Алексей Воронов?» Голос был молодой, женский, и настойчивый, как этот дождь. Они обернулись. Из тумана материализовалась девушка. Невысокая, в протертом до дыр дождевике, капюшон сдвинут, открывая стриженные в скобку темные волосы и умные, очень живые глаза, которые сейчас сканировали их обоих с профессиональным любопытством. В руках – блокнот и дешевая цифровая «мыльница». «Варвара Семенова. «Голос окраин». Можно пару вопросов?» «Нет», – отрезал Борисов, отворачиваясь. «Здесь не до прессы». «А когда будет «до»? Когда третьего найдут? Или четвертого?» – парировала Варя, не отступая. Ее взгляд уперся в Воронова. «Вы – Воронов? Тот самый? Слышала, вы теперь здесь живете. Что скажете? Убийца копирует старые дела? Или это что-то новое? Легенда о Призраке 52-й ожила?» Воронов почувствовал, как что-то холодное сжалось у него внутри при слове «Призрак». Он метнул взгляд на Борисова. Тот почти незаметно мотнул головой: *Молчи*. «Убирайся, девочка,» – прошипел Воронов, делая шаг вперед. Запах дешевого мыла и влажной шерсти от ее дождевика смешался с городской вонью. «Не место здесь для любопытных девчонок». Варя не отпрянула. Напротив, ее глаза вспыхнули. «Я не «девочка». Я журналист. И я живу в двух кварталах отсюда. Это моя улица тоже. Люди боятся. Они имеют право знать, что происходит! Или полиция опять будет делать вид, что здесь ничего не случается? Как тогда?» Последние слова были сказаны тихо, но они повисли в воздухе, тяжелее дождевых капель. Она знала. Кое-что знала о нем. Борисов вздохнул, смирившись с неизбежным. «Мисс Семенова, официальное заявление будет позже. Сейчас идите. Вы мешаете работе». Варя закусила губу, явно борясь с желанием наговорить больше, но увидела железную решимость в глазах капитана. Она сунула в карман дождевика визитку с надорванным уголком и сунула ее Воронову, который машинально взял. «Если передумаете. Или… если вспомните что-то важное». Она бросила последний взгляд на оцепленный подъезд, на скрюченную фигуру под белым брезентом, мелькнувшую при порыве ветра, и растворилась в серой пелене так же быстро, как появилась. «Находка», – мрачно процедил Борисов. «Знает улицу. И языком чешет. Проблема будет». «Да кому она нужна, эта… Варя?» – буркнул Воронов, но визитку сунул в карман пальто. Он чувствовал на себе взгляды жителей. Знакомые лица соседей теперь казались масками, за которыми скрывалось что-то неведомое и, возможно, опасное. Кто-то из них знает? Кто-то видел? Кто-то… сделал это? «Профессор», – неожиданно сказал Воронов. «Федор Игнатьевич из седьмого. Он тут всех знает. И помешан на всякой чертовщине. Эти символы… может, он что втихаря изучает?» Борисов кивнул. «Сходи. Проверь. Только… аккуратней, Лёх. Ты не в форме». Воронов фыркнул. Он и в лучшей-то форме был циник. Что теперь говорить. Он двинулся по направлению к дому №7, ощущая, как десятки глаз следят за его спиной. Страх на улице был осязаем, как сырость. Он порождал не сплоченность, а ядовитую подозрительность. Люди закрывались в своих норках, боялись соседей, боялись теней. Идеальная почва для маньяка. Дом №7 был чуть менее обшарпанным, чем остальные, но от этого не менее мрачным. Подъезд пахло капустой, сыростью и… ладаном? Воронов поднялся на третий этаж. Дверь квартиры Федора Игнатьевича была заметна сразу – облезлая краска, медная табличка с едва читаемой надписью «Игнатьевич Ф.К.», и щель под дверью, из которой лился тусклый желтый свет и тянуло запахом старых книг и чего-то травяного. Воронов постучал. Внутри зашуршало, послышались осторожные шаги. Глазок потемнел, потом свет вернулся. Защелка щелкнула, дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось бледное, изборожденное морщинами лицо, обрамленное седыми, нечесаными патлами. Маленькие, невероятно живые глаза за толстыми стеклами очков изучали Воронова с недоверием и любопытством. «Чего надо?» – голос был сухой, скрипучий. «Федор Игнатьевич? Воронов. Расследую… происшествие у вас в доме». «Происшествие?» Старик фыркнул. «Убийство, говорите прямо. Ритуальное. Да?» Его глаза блеснули каким-то странным, почти лихорадочным огоньком. Он расстегнул цепочку. «Заходите. Только тихо. Стены имеют уши, особенно на этой проклятой улице». Квартира была лабиринтом. Коридор, заваленный стопками книг и папок, вел в комнату, которая представляла собой храм хаотичной эрудиции. Книги везде: на полках, стульях, полу, даже на подоконнике. Старые фолианты в кожаных переплетах соседствовали с потрепанными брошюрами по оккультизму, журналами «Наука и религия» и пачками вырезок из газет. На стенах – репродукции старинных гравюр с демонами, карты звездного неба, схемы пирамид. Воздух был густым от пыли и запаха бумаги. «Садитесь, если найдете место,» – пробормотал «Профессор», сам устраиваясь в глубоком кресле, похожем на логово. Он не спускал с Воронова глаз. «Вы… тот следователь? Который свою дочь…» «Да,» – резко прервал его Воронов. Он не собирался тут копаться в своем прошлом. «Символы, Федор Игнатьевич. На телах. Вы что-нибудь понимаете в этом?» Старик медленно кивнул, потирая жилистыми пальцами висок. «Понимаю… что это не то, чем кажется. Глупости. Бутафория». Он презрительно махнул рукой. «Бутафория?» – насторожился Воронов. «Объясните». «Видел я фотографии… в газетенке той девчонки-журналистки, Варьки Семеновой. Она совала мне вчера, пока вы у трупа первой возились,» – «Профессор» скривился. «Символы… да это же мешанина! Элементы из десятка разных систем. Скандинавские руны – да, но перевернутые, искаженные. Знаки, отдаленно напоминающие печати Соломона, но грубо скопированные. Какие-то самодельные черточки…» Он встал, порылся в стопке бумаг на столе и вытащил листок с небрежным наброском. «Вот, примерно так. Видите? Это не ритуал. Это… пародия. Или ширма». «Ширма? Для чего?» «Чтобы напугать. Чтобы отвлечь. Чтобы намекнуть на что-то глобальное и древнее, пока истинная подлость творится в тени,» – прошептал «Профессор», наклоняясь ближе. Его дыхание пахло дешевым чаем. «Убийца – не жрец какого-то культа. Он… ремесленник. Подмастерье зла. Или… актер». Он откинулся в кресло, его взгляд стал отрешенным. «Легенды улицы… Призрак… Он был настоящим. В сороковых. Совсем другие символы. Совсем другая… эстетика страха». Воронов почувствовал холодок по спине. «Вы знали того… Призрака?» «Профессор» резко встряхнул головой, как бы отгоняя наваждение. «Знать? Нет. Но я изучал. Изучаю все темное, что прилипает к этому месту. 52-я – магнит для скверны. Она впитывает ее, как губка. А потом… отдает». Он вдруг закашлялся, долго и мучительно. Когда приступ прошел, он выглядел еще более изможденным. «Нынешний… он жалкий подражатель. Но от этого не менее опасный. Он здесь. Среди нас. Он смотрит. И учится». «Кто?» – спросил Воронов, впиваясь в старика взглядом. «Вы кого-то подозреваете?» «Профессор» отвел взгляд к зашторенному окну. «Подозревать можно всех, детектив. Грозу, который слишком любит власть и слишком боится ее потерять? Анжелику, за которой тянется шлейф грязи? Молчуна в подвале, который прячет что-то за своей немотой? Марининого мальчишку, который рисует такие… тревожные картинки?» Он горько усмехнулся. «Или… вас, Алексей Воронов? Вас, который пришел сюда умирать, но вместо смерти нашел новую охоту?» Воронов вскочил. «Что?!» «Спокойно, спокойно,» – «Профессор» поднял дрожащую руку. «Просто… теория. Улица шепчет. Она всегда шепчет. Она знает вашу боль. И боль – страшный катализатор». Его глаза снова стали остекленевшими, ушедшими в себя. «Уходите, детектив. Мне нужно… подумать. И понаблюдать». Воронов вышел на лестничную площадку, захлопнув за собой дверь. Сердце бешено колотилось. Слова старика бились в голове: *«Ремесленник… актер… учится… ваша боль…»* Он спустился вниз, в подъездную мглу. И тут, из темноты под лестницей, вынырнула фигура. Невысокая, худая. Антон, сын Марины. Мальчик смотрел на Воронова огромными, темными, полными немого ужаса глазами. В руках он сжимал смятый листок бумаги. «Ты… ты…» – мальчик пытался что-то сказать, но только беззвучно шевелил губами. Он вдруг сунул листок Воронову в руки, отпрянул как ошпаренный и бросился бежать вон из подъезда, растворившись в серой завесе дождя. Воронов развернул листок. Это был рисунок. Углем. Мрачный, выполненный нервными, рваными линиями. На нем была изображена фигура, лежащая на боку, скрюченная… Одна рука неестественно вывернута за спину. И на груди фигуры – грубые, но узнаваемые символы. Те самые, что он только что видел на груди Михаила Сомова. Рисунок был датирован вчерашним числом.