Глава 11. Белый Дом

Дождь. Он был вездесущ, как сама 52-я улица. Хлестал по лицу ледяными плетьми, заливал глаза, стекал за воротник, смешиваясь с потом и грязью. Воронов бежал, не разбирая дороги, ноги скользили по мокрому асфальту, вязли в грязи пустырей. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его черепе, сливаясь с навязчивым шепотом: *«ОН ЗДЕСЬ. ОН ЗДЕСЬ. ОН ЗДЕСЬ»*. Бежал ли он от тюрьмы, от Борисова, от себя самого? Или *к* чему-то? К Белому Дому. К кресту. К ответу, который мог оказаться последним гвоздем в его гроб. *Беги и найди то, что тебя оправдает. Или... что окончательно убьет.* Слова Вари резали острее ветра. Она рискнула всем. Ради правды? Ради него? Или ее журналистский нюх учуял сенсацию, способную перевернуть всё? Неважно. Теперь он был беглец. Преследуемый зверь. И его единственный шанс – это клочок газеты с безумным коллажем в кармане, рядом с холодными ключами от тюрьмы. Он свернул в знакомый, заросший бурьяном проулок. Позади, вдалеке, послышался вой сирены – одинокий, тоскливый. Пока один. Но скоро их будет больше. Борисов не станет медлить. Побег подозреваемого в ритуальных убийствах и нападении на полицейского? Это ЧП городского масштаба. Воронов прижался к мокрой кирпичной стене, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось, как бешеное, горло пересохло, несмотря на дождь. В глазах плясали черные точки. *Не сейчас. Ради всего святого, не сейчас.* Он боялся провалов. Боялся, что «Он» выйдет наружу прямо здесь, в этом вонючем переулке. Внезапно, из темноты напротив, донесся тот самый звук, что он слышал у черного хода. Плач. Слабый, прерывистый, как у захлебывающегося ребенка. Не ветер. Реальный плач. Воронов замер, вглядываясь в густую тень под покосившимся навесом старого сарая. Плач стих на мгновение, затем возобновился с новой силой – жалобно, безнадежно. – Антон? – выдохнул Воронов, делая шаг вперед. – Антон, это ты? Плач оборвался. В темноте что-то шевельнулось. Воронов достал зажигалку – дешевую, потрепанную, единственный источник света. Щелчок. Маленькое пламя осветило угол сарая. И пару огромных, полных слез и ужаса глаз. Сидевший на корточках мальчишка в мокрой куртке с капюшоном вжался в стену, пытаясь стать еще меньше. Антон. Живой. Испуганный до смерти. – Антон, – Воронов присел, стараясь говорить мягче, но его голос звучал хрипло и неестественно. – Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Что случилось? Где ты был? Мальчик смотрел на него, не мигая. Его губы дрожали, но звука не было. Лишь слезы катились по грязным щекам. В руке он сжимал что-то темное, мокрое. – Антон, пожалуйста, – Воронов протянул руку, но не дотрагиваясь. – Мне нужно знать. Кто это? Кто «Он»? Ты видел того человека? В подвале? Когда Косте стало плохо? При упоминании подвала и Косты Антон сжался в комок. Из его горла вырвался сдавленный стон. Он замотал головой, зажмурился, словно пытаясь стереть ужасную картинку. – След, Антон, – настойчиво, но тихо продолжал Воронов. – Большой сапог. Ты видел сапог? У того человека? Мальчик вдруг резко кивнул. Один раз. Уверенно. Затем его взгляд упал на руку Воронова, сжимавшую зажигалку. На покрасневшую кожу запястья. Антон замер, его глаза расширились еще больше. Он медленно поднял свою руку и указательным пальцем дрожаще провел по собственному запястью, имитируя рез, затем тыльной стороной ладони по лбу – жест, похожий на стирание пота, но слишком театральный, неестественный. Потом снова указал на запястье Воронова. *Символ. Он показывает символ.* Ледяная волна прокатилась по спине Воронова. Антон видел символ на жертвах? Или... он видел его *на* убийце? На его запястье? *На его, Воронова, запястье?* Безумие накатывало волной. Он машинально посмотрел на свое запястье. Покраснение от наручников. Просто покраснение. Или начало чего-то большего? – Антон, – голос Воронова сорвался. – Что ты показываешь? На ком ты видел этот знак? На том человеке? Но мальчик снова замкнулся. Он судорожно сглотнул, потом резко сунул Воронову в руки то, что сжимал – маленький, промокший насквозь блокнот в черной клеенчатой обложке. Дневник. Рисунки Антона. Затем, прежде чем Воронов успел что-то сказать, Антон рванулся с места. Он юркнул под сломанную доску забора и исчез в кромешной тьме пустыря так же внезапно, как и появился. Только тихий всхлип еще долетел сквозь шум дождя. Воронов остался на корточках, сжимая мокрый блокнот. Зажигалка погасла. Он сидел в темноте и мокроте, слушая, как вой сирен становится громче, ближе. Где-то завыла вторая. Погоня набирала обороты. У него не было времени. Белый Дом. Он *должен* был добраться туда. Спрятав дневник за пазуху, под промокшую рубашку, он снова рванул в темноту. Башня. Она маячила впереди, за последними домами улицы, возвышаясь над хаосом развалин и мусора, как грязный, облезлый палец, указующий в хмурое небо. Когда-то белая, теперь она была покрыта потеками ржавчины и копоти, с выбитыми окнами наверху. Рядом, за покосившейся оградой из ржавых прутьев, виднелись темные, неровные силуэты надгробий старого заброшенного кладбища. Кресты. Некоторые упавшие, некоторые еще державшиеся, как последние солдаты мертвого гарнизона. Воронов перелез через низкий участок ограды, упав в колючий кустарник по ту сторону. Кладбище. Запах сырой земли, гниющих листьев и чего-то еще... сладковато-тяжелого, знакомого. Запах разложения. Он пополз вперед, пригнувшись, используя надгробия как укрытие. Где-то здесь должен быть ответ. «Смотри под ноги. Белый дом крест». Он смотрел под ноги, но видел лишь мокрую траву, грязь, обломки камней. Ничего. Никакой метки, никакого знака. Сирен было уже три. Где-то совсем близко, на улице, послышался резкий скрежет тормозов, крики. Они уже здесь. Они обыскивают дома. Скоро дойдут и до башни. Отчаяние сдавило горло. Тупик. Ловушка. Его заманили сюда, чтобы взять, как крысу в углу. Или... чтобы он увидел что-то. Увидел *себя*. Он поднял голову, глядя на мрачную громаду башни. В одном из выбитых окон верхнего этажа мелькнул свет. Слабый, колеблющийся. Как от свечи или фонарика. Кто-то был там. *Там.* Не раздумывая, Воронов бросился к основанию башни. Вход – огромная, облезлая металлическая дверь – был завален мусором и частично заколочен. Но одна доска отходила. Он рванул ее, чувствуя, как гнилое дерево крошится под пальцами. Щель. Достаточно, чтобы протиснуться. Внутри пахло плесенью, голубиным пометом и сыростью. Полная темнота. Он снова щелкнул зажигалкой. Кривые, ржавые ступени, ведущие наверх, по спирали, вдоль холодной кирпичной стены. И следы. Свежие следы грязи на ступенях. Кто-то прошел здесь совсем недавно. Он начал подниматься. Каждый шаг гулко отдавался в пустоте башни. Зажигалка обжигала пальцы, пламя прыгало, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Он чувствовал, как безумие подбирается, как старый знакомый, заполняя трещины в его сознании. *Ты идешь на встречу с собой. С тем, кто внутри. С убийцей.* Он видел вспышки – рука с ножом, кровь на кирпичах, лицо Косты, искаженное болью. Реальность? Или галлюцинация? Где-то наверху скрипнула половица. Воронов замер, прижавшись к стене. Зажигалку прикрыл ладонью. Темнота сомкнулась. Он стоял, не дыша, слушая стук собственного сердца и... тишину сверху. Гулкую, напряженную. Его преследователь знал, что он здесь. Он двинулся дальше, осторожно, ступенька за ступенькой. Вот и верхний этаж – огромное пустое пространство под куполом. Окна-бойницы. Ветер гулял внутри, завывая в щелях. И в центре... слабый свет. Маленький керосиновый фонарь стоял на полу, освещая небольшой участок грязных досок. И фигуру. Фигуру, сидевшую спиной к нему на корточках перед фонарем. Человек в темном плаще с капюшоном, низко надвинутом на голову. Он что-то чертил на полу мелом или углем. Концентрические круги. Знаки. Знаки из его кошмаров. – Стой! – хрипло крикнул Воронов, выходя из лестничного проема, зажигалка в одной руке, в другой – тяжелый обломок кирпича, подобранный на лестнице. – Руки вверх! Полиция! – Последнее слово прозвучало горькой насмешкой. Фигура медленно обернулась. Капюшон скрывал лицо в тени. Но Воронов увидел руку, поднятую в жесте остановки. Руку в черной перчатке. И на запястье, там, где перчатка заканчивалась... темный, расплывчатый контур. Как покраснение? Как ссадина? Или... начало вырезанного символа? *Он здесь.* Сердце Воронова остановилось, а потом забилось с бешеной силой. Безумие накрыло волной. Он *узнал* эту позу. Узнал этот жест. Это было как смотреть в кривое зеркало собственной души. В зеркало, отражавшее самого темного его двойника. – Кто... ты? – прошептал он, и голос его был чужим. Фигура в капюшоне медленно покачала головой. Не отрицая. Не подтверждая. Просто... наблюдая. Затем она сделала шаг назад, в тень, за пределы круга света от фонаря. Шаг к открытому оконному проему. Внизу, у подножия башни, резко залаяли собаки. Послышались крики, топот сапог по щебню. Прожектор выхватил из темноты мокрые стены башни, скользнул вверх, к окнам. – Он там! Наверху! – донесся голос Борисова. Голос, полный ярости и боли. – Окружить! Никому не уходить! Фигура у окна резко развернулась. Мелькнул край профиля в отблеске прожектора – резкий подбородок, сжатые губы. На мгновение Воронову показалось... Но нет, это не мог быть он. Или мог? – Стой! – закричал Воронов снова, бросаясь вперед, отбрасывая кирпич. Он должен был *увидеть*. Должен был *знать*. Но фигура сделала еще шаг назад – к самому краю оконного проема. Навстречу дождю и пустоте. И прыгнула. Бесшумно. Как призрак. Плащ взметнулся на мгновение, как крыло воронье, и растворился в темноте и струях воды. Воронов в ужасе подбежал к окну, выглянул вниз. Прожекторы метались, освещая мокрые камни, кусты, лица полицейских. Ничего. Ни тела, ни движения. Только дождь и мрак. Как будто фигуры и не было. Как будто это была галлюцинация его больного мозга. *Безумие. Это безумие.* Сзади, на лестнице, уже грохотали сапоги. Их было много. Он был в ловушке. Наверху башни. С фонарем, освещавшим оккультные знаки на полу. Свидетелем его безумия. Отчаяние сменилось ледяным спокойствием. Он повернулся от окна. Его глаза упали на то место, где сидела фигура. Там, где она что-то чертила, теперь лежал предмет. Не мел. Что-то темное. Воронов подошел, наклонился. Это был нож. Длинный, с широким лезвием, в темных пятнах, которые даже в полумраке выглядели как... как запекшаяся кровь. Рядом с ножом валялся клочок бумаги. Не газетный коллаж. Чистая бумага, на которой было написано от руки, крупными, нервными буквами: **"ВОРОНОВ. ПОСМОТРИ В ДНЕВНИК. СТРАНИЦА С ЗАЙЦЕМ. ОН ВСЕГДА БЫЛ ЗДЕСЬ."** Дневник Антона. У него за пазухой. Страница с зайцем... Тот самый рисунок, который Антон нарисовал во дворе? Рисунок, который так его потряс? Грохот на лестнице усилился. Вот-вот они ворвутся. Воронов схватил нож и записку. Инстинктивно. Улики. Последние улики. Он сунул их в карман, затем, дрожащими руками, вытащил мокрый блокнот Антона. Листать было некогда. Он раскрыл его наугад, поднося к тусклому свету фонаря. И застыл. На странице был не заяц. Был рисунок, сделанный с мрачной детализацией, свойственной Антону. Рисунок этого самого помещения. Башня. Купол. Окно. И у окна... две фигуры. Одна – в плаще с капюшоном, с ножом в руке. Вторая – в помятой куртке, с растрепанными волосами, с лицом, искаженным ужасом и узнаванием. Его лицо. Воронова. И над обеими фигурами, гигантской тенью на стене, простиралось нечто... с рогами? С копытами? Или это были просто страшные очертания теней от балок? В углу страницы была дата. *Вчерашняя* дата. Дверь на лестницу с грохотом распахнулась. Яркий свет фонарей ударил в глаза. – Руки вверх! На пол! Немедленно! – заревел Борисов. Его лицо, освещенное снизу фонарем, было похоже на маску ярости и нечеловеческой усталости. За ним плотной стеной стояли вооруженные люди в бронежилетах. Стволы автоматов смотрели на Воронова. Он стоял посреди нарисованных кругов, с окровавленным ножом в одной руке и открытым дневником – в другой. С уликами, указывающими только в одном направлении. С дневником, который рисовал его здесь *вчера*, в компании убийцы или... его собственного отражения. Правда, которую он искал, смотрела на него со страницы блокнота глазами безумного художника. И из уст Борисова: – Алексей Воронов... Вы арестованы. За убийства. За побег. За всё. Воронов медленно поднял глаза от рисунка. Он посмотрел на Борисова. На стволы. На кровавый нож в своей руке. Затем его взгляд упал на сапоги Борисова. Большие, полицейские сапоги. С глубоким, отчетливым протектором. Как след у подвала. Как след на его гибели. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Чтобы закричать. Чтобы сказать, что *Он* был здесь! Что он прыгнул! Что сапог... Но слова застряли в горле. Что докажет этот след? Что он видел? Что нарисовал Антон? Кто поверит беглому маньяку, пойманному на месте преступления с окровавленным ножом в руках? Безумие зашевелилось внутри, теплой, успокаивающей волной. Оно предлагало выход. Забвение. Отключение. Пусть «Он» разберется. Пусть «Он» ответит. Воронов выпустил нож из рук. Он упал на грязные доски с глухим стуком. Затем он медленно, очень медленно, поднял руки вверх. Его глаза встретились с глазами Борисова. И в них не было страха. Не было протеста. Была только пустота. И ледяное, окончательное понимание. Игра была окончена. И он проиграл. Не важно, кем был тот прыгнувший в ночь. Монстр был здесь. Внутри. Или в сапоге его бывшего друга. Или в самом воздухе 52-й улицы. Это уже не имело значения. – Я... – начал он, и голос его был тихим, хриплым, чужим. – Я хочу адвоката. Он произнес это не как требование. А как последний, бессмысленный ритуал живого мертвеца, шагнувшего в кромешную тьму, откуда нет возврата. Прожекторы слепили его, а дождь за окном продолжал стучать по крыше Белого Дома – безучастный свидетель окончательного падения Алексея Воронова.