1

Я пою соловьём, кличу солнца луч издалека, вышивая рассветный узор на тончайших шелках, расцветают фиалки и розы под быстрой иглой – я лазурные нити пряду из зари ли самой, я из света сотку своё платье, из пенья птиц – шаль... И зашью тайну в сердце – что мне всё минувшего жаль; не поверит никто, никому не могу рассказать, как рассветное солнце мне жжёт-выжигает глаза. Ведь когда-то давно, в полуночной предлетней тиши, я могла звёздным светом и тьмою безлунною шить, я ткала из теней покрывало для майского сна, из цветов колдовских мёд-нектар выпивала до дна; а глаза мои были кошачьих очей зеленей, были в косах не ленты, а искры болотных огней, и, целуя в уста расцветающий огненный май, воплощеньем я мая порой становилась сама; развевался платок из серебряных лунных лучей, как в Белтайн я кружилась в дурманящей пляске ночей, был мне лучшею музыкой ветра полночного стон... А потом пришёл день. А потом вместе с днём пришёл он. Он сказал, что, хотя меня небо наврядли простит, но заблудшую душу мою он желает спасти; я молила «Убей меня! Сжалься, отправь сразу в ад!» Только то, что он сделал, ужаснее было стократ. Он костёр затушил, разогнал колдовские огни, потоптал все цветы и нектар вылил в реку из них, и, сковав меня, словно цепями, лучами зари, в светлый терем увёз и на девять замков затворил. Он учил меня петь, как поёт соловей поутру, предпочесть благовонные лампы лесному костру, вышивать из полуденна солнца цветные платки, танцевать, как танцуют над лугом пушинки легки; он спалил моё платье, взамен дав парчу и шелка, и к изысканным тканям привыкла в мозолях рука, снежно-белыми лентами перетянулась коса, и глаза мои стали лазурными, как небеса... ...Только тьму хоть дави, хоть запри – она будет расти, и лишь голод и жажда её возрастут взаперти. Сколько день не продлится, однажды наступит закат – и тогда, что душил ты, с лихвою получишь назад. И однажды, проникнув сквозь клетку безчувственных стен, между пальцев, как встарь, заструится послушная тень, разрывая шелка, заменяя все краски собой. Ах как жаль, что забыл ты нечаянно, мой дорогой, мудрый предков закон, что имеющим уши гласил: даже свет самый чистый насильно не может быть мил. Ночь придёт за тобой – и, в холодные очи ей глядя, ты всё вспомнишь. Но будет уж поздно молить о пощаде.