Зелёный день

Кафельный пол, кафельные стены, бледноватое освящение, в котором происходит накрытие столов и ношение ящиков со значком бокала. На стол ставятся достаточно скромные угощения: салаты из краба, креветки, бутерброды с икрой, а также простые фрукты и ягоды в лице манго, ананасов, белой клубники и арбузов. Люди, занимающиеся этими приготовлениями, одеты, либо в рубашки с белым халатом, либо в строгие платья с такими же белыми халатами – говоря более кратко, это всё врачи одной из достаточно бедных больниц нашли у себя время и деньги, чтобы отметить профессиональный праздник, все немногочисленные пациенты, за исключением лежащих в реанимации, к тому же окончили свои курсы лечения. Руководит процессом Эжен – низковатый, стройный мужчина среднего возраста с небольшой плешью в волосах – местный главврач, и Виола – молодая высокая девушка с рыжими короткими волосами и большими мешками под глазами – патологоанатом прибольничного морга и, как небольшая подработка, секретарь главврача. Хотя, по версии первого, его помощница лишь мешает ему совершать нужные приготовления для праздника, давая ненужные советы, рекомендации и прочие вещи, которые она даёт, опять-таки по его версии, под влиянием неправильных представлений о профессии, плохо сформированного понятия морали и отсутствия достаточного жизненного и профессионального опыта. — Знаете, я уже пять лет работаю здесь, а вы мне так нормально и не объяснили зачем мы каждый год устраиваем такие пышные празднества. — Сказала вдруг главврачу прислонившаяся к стенке Виола. — Ну, а чем же мои объяснения не нормальны? — Начал он пытаясь открыть ящик. — За год врачи устают в попытках помогать людям жить без проблем, из-за чего им нужен полноценный выходной, который я им устраиваю уже десять лет работы здесь. Только вот пятый год мне одна рыжая бестия пытается испортить эту традицию. — Окончив, Эжен достал из ящика бутылку дорого вина, протянув его Виоле. — Спасибо, конечно, но я предпочту не пить на работе. — И что же это за скотина, которая тебя в выходной день работать заставила? — С ехидной ухмылкой сказал главврач. — Думаю, вы и без меня понимаете, что куча врачей из других больниц в этот день работают в то время, как вы... — Устраиваю маленький пир во время чумы, знаю, до этой точки уже доходили. — Перебил он, говоря максимально отрешено. — В прошлый раз, тот пир и правда был маленьким, а теперь это уже полноценное пиршество, стоящее на чужих жизнях. — Виола говорила, стараясь не повысить голос, ведь несмотря на то, что она имела жгущее призрение к главврачу и многим своим коллегам, она старалась сохранять правила рабочего этикета, хотя моментами в её речи нечто похожее на крик проскакивало. — Ох, только не говори, что ты опять начнёшь чушь нести про то, что мы тут торгаши, убийцы и сутенёры. — Говорил он озлобленным тонном, потирая глаза. — Но я же никогда никого здесь в сутенёры не записывала. — Сказала она с немного виноватой интонацией. — Удивлён. Удивлён. — Эжен сделал два демонстративных удара в ладоши, изображая аплодисменты. — Кстати, на тебя тут терапевт пожаловалась, мол, ты её работы лишаешь. — Терапевт? Вы о Нежэ что ли? Я вроде никак не забираю её работу, да и физически делать не могу, я же всё-таки... — Патологоанатом, то есть врач для неживых. — Перебил он. — Знаете, я вам, вроде не говорила, но мне кажется, что живым людям патологоанатом тоже нужен. — Виола говорила это с гордым видом, желая продолжить свою речь, однако главврач ей этого не позволил. — Для того, чтобы рецепты им выписывать в обход терапевта? Правильно я тебя понимаю? — Эжен стал предельно серьёзным, но в то же время и счастливым, поскольку он понимал, что сейчас он получает повод с большой долей законности отчитать свою нерадивую подчинённую. — А, так вы про это. — Она облегчённо вздохнула. — Да, я понимаю, что это не очень хорошо, но это происходит из-за того, что этот терапевт назначает очень неэффективное лечение, что поняли даже её пациенты, а я лишь с помощью своих отчётов объяснила, что их подозрения обоснованы. И с тех пор мне стали доверять больше, чем остальным врачам. — В конце Виола немного улыбнулась, чтобы скрасить беседу с главврачом. — А это уже нечто новое от тебя. Надо же, придумала, неэффективно лечит. — От раздражения он резко лопнул ногой, после чего сильно повысил тон. — Где ты неэффективность увидела? — Вы просто смотрите: Нежа прописывала пациентам дорогие препараты с недоказанной эффективностью, видимо, убеждая их, что это им поможет. Это я сделала на основе отчётов по приёмам. — В её голосе стали играть страх и тревожность, моментами она начала заикаться и проглатывать слоги. — Вот как. — Эжен засмеялся. — Не думал, что ты настолько глупенькая. — Эти слова немного смутили собеседницу. — Ты просто не взяла во внимание тот факт, что наш терапевт может получать некий процент с продажи этих лекарств, вот и рекомендует их всем. Зато потом у неё есть возможность жить полноценной жизнью. — Я, как-раз таки, беру этот факт во внимание, но… — Виола отвернула взгляд от главврача. — Это же неправильно. — Что неправильно? Получать на работе выгоду, которая позволит обеспечивать себя и семью, а также открыть дорогу в безбедную старость? — Очередной раз перебил он, чтобы в поучительном тонне начать объяснять денежную суть работы врача. — Ты хоть и патологоанатом, но думаю, прекрасно понимаешь, что мы, врачи работаем много, а получаем очень мало. Мы действительно печёмся о человеческих жизнях, но это не помогает нам в своих, поэтому и приходится идти на такие шаги по типу сотрудничества с производителями лекарств, это никому не вредит, зато приносит нам пользу жить. — Знаете, я смотрела некоторые назначения, которые она давала и часто это приводило к тому, что родственники покупали больным совершенно ненужные лекарства, которые в итоге лишь усугубляли болезни. Либо же она выписывала лекарства на дом, которые совершенно никакого отношения к болезни не имели, а люди их пили, получая иногда отравления. Скажите, разве подобные риски и жертвы стоят того, чтобы мы, врачи, имели достойную жизнь? — Она стёрла с лица всю игривость, которая могла быть ранее, перейдя на исключительно серьёзный разговор. — Я бы сказал, что… Так, а чего это ты так в лекарствах стала хорошо разбираться, да и вообще себя к «врачам» приобщила? — Я просто полгода назад окончила дополнительную квалификацию, как-раз по терапевтической направленности, вот и позволяю себе такое. — Ответила она с грустной гордостью. — Вот как. Получается, у меня теперь не получится тыкать в тебя тем, что ты не врач, поэтому не имеешь права в эти дела лезть? — С издёвкой спросил Эжен, на что в ответ получил грустное и молчащее лицо. — Подумать только, патологоанатом, секретарь, так ещё и терапевт. И как? Давно уже бутлежно лечишь? — Четыре месяца уже ко мне люди приходят за медицинской консультацией, потому что потеряли доверие к имеющимся терапевтам. — В голосе Виолы крепко поселилась вина, вина не за что, вина внушённая, вина непонятная, поэтому и острая. Главврач отвернулся от своей помощницы, немного помолчал, после чего снова повернулся и очень близко подошёл к ней. — Дыхни! — Виола легонько пустила воздух. — Я знал, конечно, что ты дурочка с обострённым чувством справедливости, но не столько же, чтобы мне этот бред говорить на трезвую бошку. Ты бы напилась хотя бы для приличия, чтобы я посмеялся и мы забыли про это. — Я кажется говорила… — Что на работе не пьёшь. Только что приходили. — Он немного помолчал. — А как вообще люди узнали, что ты у нас в терапевты подалась? — Собеседница хотела ответить, однако её резко прервали. — Хотя ладно, не отвечай, а то будет история ещё лучше предыдущих. — Это всё за что вы хотели меня «отчитать»? — Каплю осмелев спросила она. — А нет, не угадала. Мне тут Нъюр про стикеры твои рассказал… — Я же вроде уже говорила вам, что черепки с окошка отклеивать не буду, поскольку они напряжение немного снимают. — Случайно перебила она главврача. — Да черепки это ничего страшного, мне они самому уже понравились. Особенно тот, который с ушками, ты прям молодец, что решила самое мрачное место украсить. — Виола невинно улыбнулась. — Так, не улыбайся, я тебя ещё не отчитал… Так вот, с черепками на окошке я понимаю, антураж, расслабиться хочется, но скажи мне: зачем ты на своём столе наклеила надпись «Реаниматолог Нъюр — убийца и вор»? Ему обидно между прочим было, когда он это у тебя вчера увидел. — Я это просто только вчера и наклеила. — А я и не спрашивал «когда», я спросил «зачем». — Просто это правда. — Сказала она с небольшой злобой. — Выпячивание «правды», пожалуйста, оставь некормленым журналистам, которые пытаются всякую грязь про нашу больницу писать. А здесь, на работе, будь добра, своих коллег уважай, либо увольняйся. Или тебя унижение человеческого достоинства тоже успокаивает? — Финальный вопрос прозвучал с издёвкой и насмешкой, которые были призваны для падения духа собеседницы. — Неужели вы сами не видели статистику по смертям, которые произошли в его отделении, и возникшие часто по его ошибкам и недосмотрам? Как вы вообще продолжаете держать в этой больнице человека, который на вопросы об ухудшении здоровья пациентов спокойно отвечает «А что я могу сделать? Не моя компетенция», зато просит носить пациентом дорогущие препараты, которые нужны для него самого? — Издёвка Эжена не стала для неё деморализующей, но зато сильно взбесила, заставив перейти на более грубый тон. — Опять та же пластинка, только с другим персонажем. В прошлом году ты к хирургам докапывалась, в позапрошлом к кардиологам, а в этом пристала к единственному реаниматологу в городе. Тебе настолько в жизни скучно, что ты к честному человеку пристала? — Главврач к этому моменту уже устал от разговора, из-за чего все слова стали чуть растягиваться, а его глаза показывали полную отречённость. — Но… — Хватит! — Командирским тонном перебил Эжен. — Давай прекратим, мы же оба знаем, что это будет такой же круг разговоров, где ты в силу своего не выветрившегося максимализма не поймёшь. — Он вздохнул. — Ты приготовила отчёты по больнице за этот год? — Да, приготовила и их и себя к зачитыванию. — Вот, молодец. Только, пожалуйста, не говори так много про статистику смертей, чтобы снова не подпортить вечер. Ничего не говори больше. Главврач ушёл в центр зала, оставив Виолу наедине со своей правдой, что происходит уже пятый год подряд. В этот раз диалог сильно отличался от предыдущих, поскольку в первые имел в себе жалобы от других врачей, а также отличие было в том, что он не закончился советом от Эжена в том, чтобы его секретарь нашла себе мужчина, чтобы ему на мозги и капать. Вообще, чтение отчётов тоже было ежегодной традицией, созданной Эженом на посту главврача, однако первые пять лет они не были мрачны и даже не имели в себе информацию о смертях, однако со сменой секретаря (по причине ухода на пенсию предыдущего) сменился и стиль отчётов: теперь на первый план вышли недостатки и просчёты, а похвалы и успехи были в конце в качестве утешительного приза; подобный вид отчётов, по мнению Виолы, должен был стать мотивацией для врачей работать качественнее и честнее, однако он стал лишь причиной для её травли и презрения в коллективе, требовавшим её увольнения, от которого её спасал только возраст, дававший главврачу надежду, что она перебесится. Конечно, не все врачи удостаивались чести быть отчитанными в свой профессиональный праздник, были и те, кто в нём становился объектом для похвалы, однако эти «те» почти полностью ушли из больницы из-за нежелания работать в подобных условиях, где «всё висит на изоленте и трёх молитвах, а аппаратура и лекарства имеются только благодаря силе воображения». В любом случае, вечер должен продолжаться. Виола взяла файл, где был её двадцати страничный отчёт, и пошла в сторону своей уже традиционной трибуны, надеясь, что в этот раз вразумить коллег у неё получится. Когда она только подходила к сцене, к ней в сопровождение пришли злые взгляды, которые от всего сердца ласково желали ей подавиться воздухом. Здесь собралась большая часть врачей, даже Нъюр, который по предписаниям должен был оставаться в реаниматологии. Он единственный из этого собрания подходит к Виоле. — Ну что, малявка, отчитал тебя Эжен!? — Сразу начинает он, кажется, находясь под небольшим эффектом вина. Виола сначала не отреагировала на его слова продолжив идти, однако он начал загораживать ей путь, заставив таки ответить. — Раз на то пошло, то я не совсем и малявка, двадцать девять всё таки недавно исполнилось. И да, мы с ним на эту тему поговорили, я уберу наклейку, честно. Вы всё равно часто бываете в морге, поэтому, сами убедитесь. — Очень приятно, а мне шестьдесят, но даже я себе такого хамского отношения не позволяю. А про отчёты что решили? Врать больше не планируешь? — Врать? — Спросила она с неподдельным удивлением. — Ну не строй из себя девочку наивную, все здесь уже знают про твои бумажки, которые ничего с реальностью не имеют. Ты вообще соображаешь сколько ты «врачебных ошибок» приписала лишних? — Я, конечно, понимаю, что принимать подобные факты тяжело, но неужели вы даже щепотки вины не чувствуете за смерти, что бы в вашем отделении? — А я, что должен был по твоему сделать? Они сами виноваты в том, что сюда загремели, пусть радуются, что я сразу эвтаназию не вкалываю! — Его голос стал истеричен, видно алкоголь стал давать ему более ощутимы эффект. — Ладно, иди там на свою трибуну, унизь нас, несчастных нищих, которые последний нерв отдают, чтобы это дурачьё, не способное своё здоровье беречь, с того света спасаем. — Договорив, Нъюр оттолкнул Виолу и отправился к столу с напитками. Теперь, идти к трибуне никто не мешал, кроме, пожалуй, вернувшегося чувства вины, которое замедляло шаг, пытаясь заставить развернуться и забыть про желание борьбы с врачебной халатностью. Виола всё-таки дошла до своего места, положила на стол папку и после того, как главврач объявил о начале ежегодного отчёта, она начала своё выступление, от которого она хоть и ждала вызов у присутствующих чувств вины и раскаяния, в глубине души понимала, что пройдёт оно точно также, с теми же перебивками и шутками. — Сегодня уже пятый раз, когда я выступаю перед вами, выполняя порученное задание. И, наверное, традиционно хочу начать с хорошего: в этом году в больницу поступило десять моделей нового оборудования, среди которых аппараты МРТ и рентгена, которых раннее не имелось. — Она перевернула страницу. — Также хочется отметить заслуги второй бригады скорой помощи, которая, в отличие от первой бригады, приезжала на каждый вызов с минимально возможными задержками. — В зале пробежали аплодисменты. — Однако, как и прошлые годы не обошлось и без горя: в стенах нашей больницы из-за врачебных ошибок и недосмотров умер целый тридцать один человек. — А в прошлом году, сколько было? — Выкрикнул кто-то в зале. — Семьдесят восемь, из которых… — Ну вот, значит уже не «целый», а «всего» тридцать один человек! — Насмехаясь, перебил тот-же врач. Виола немного помолчала и, убедив себя, что спор лучше не разжигать, продолжила. — В этом году всё также наибольшее количество умерших наблюдается в палате реаниматологии, в которой умерло семнадцать человек. — Говоря это, она направила взгляд на Нъюра, который не слушал её и просто пил. — Остальные смерти распределены между терапевтом Нежэй и… — Ой, а сама то! — Крикнула, упомянутая девушка. — Ты ж в этом году своей рукой писала пациенту «Умер во время вскрытия» и ещё кого-то в убийствах обвиняет. — Ужасность слов была не только в том, что они давали на больное, но и в том, что они говорились трезвым голосом от человека, который сегодня не пил. — Но, это было один раз всего, я сама не ожидала, что он проснётся. — Плакать Виола в такой обстановке не хотела, поэтому для выпуска эмоций она ногтями вцепилась в трибуну. — Но ты всё равно убийца в системе своих фантазий, или это другое? Да и как я могла привести к смерти в своей терапии, где от меня ничего не зависит? Я ни хирург, ни реаниматолог и не патологоанатом, я людям просто лечение назначаю, они отлёживаются и идут домой, а смерть, в большинстве своём, происходит из-за того, что люди ослушиваются моих предписаний и не пьют то, что им дают. — Нежа продолжала спокойно, будто намеренно готовилась к тому, как парировать уколы писательницы лживых, по её мнению, отчётов о работе больницы. — А знаете что!? — Последняя капля спокойствия Виолы испарилась. Она перешла на истерический крик, сопровождавшийся слезами из глаз. — Не осталось тут нормальных врачей, все ушли! А вы… вы здесь не врачи, вы торгаши и убийцы, которые от пациентов хотят только денег получить. У меня всё написано, как вы просите родственников купить дорогие лекарства, которые вам, либо процент приносят, либо нужны для личного использования. Вы к тому же ещё и тащите всё из больницы в свои дома, оставляя здесь только препараты с сомнительной эффективностью. Вы… — Она резко замолчала, но не по своей воле. В заплаканных глазах она увидела главврача, который крепко схватил её за шею и держал, постоянно сжимая. — Пять лет я терпел твои выходки, думал, вырастешь, а ты превратилась в маленькую истеричку. Что ты хочешь услышать? То, что мы сюда все приехали, чтобы зарабатывать? Так это и не скрывается – мы, и уж тем более я, как ты и сказала, торгаши, но не убийцы. Ты просто слишком превозносишь врачей, думая, что мы какие-то жнецы жизни, но мы просто рабочие, которые не обязаны ради каждого бедолаги убиваться, если здоров, то молодец, а если нет – его проблемы. Ну чего-то ты смотришь? Тебе хотелось слышать другие слова от человека с зарплатой тридцать тысяч, которых даже на собственные похороны не хватит? Знаешь, я утратил в тебя надежду, ты больше здесь не работаешь, катись отсюда туда, где твои розовые представления о хороших врачах будут нужны, стань сценаристом дешёвых мелодрам, но к врачам больше не лезь. — Эжен старался говорить спокойно, однако то и дело переходил на писклявый крик. Во время этого монолога Виола просто молчала, не имея сил даже пошевелиться, настолько она оказалась напугана. Главврач же взял её за волосы и потащил к выходу, делать ему это было легко, поскольку его, теперь уже, бывшая помощница не сопротивлялась, будучи даже расслабленной. Так он дотащил её до двери, после чего вышвырнул на улицу, как шкодливого котёнка, после чего запер дверь, прошёл до трибуны. — Извините, что из-за моей халатности ваш праздник был снова испорчен, однако сейчас вы можете спокойно отдыхать. Вы весь год были молодцами и заслужили съесть и выпить всё, что здесь есть, не беспокоясь больше о том, что появится какая-нибудь тварь, которая начнёт вас упрекать в том, что вы выбрали путь жить полностью. — Эжен говорил с небольшим нервозом, поскольку не знал, как эта маленькая речь будет воспринята после акта выбрасывания человека на улицу, но к его большому удивлению, он был осыпан аплодисментами и торжественными криками, за которыми последовал стук стаканов. Веселье продолжалось несколько часов без перерыва, все пили, ели и разговаривали, продолжая обсуждать поступок главврача. Он, к слову, пил больше всех, даже не наливая напитка к себе в бокал. Ему так и не удалось понять, как он относится к тому, что сделал с Виолой, с одной стороны он был гордым и радостным за это геройство, но с другой ему казалось, что немного перегнул палку, и чем больше он пил, тем сильнее было противоречие. Эжен бы так и продолжил этот беззаботный праздник, если бы резко не почувствовал боль в сердце. Схватившись за него, он направился просить помощь от кардиологов, но тем было не до помощи, поскольку они уснули на полу из-за выпивки. Терапевты ему тоже не помогли, сказав, чтобы подошёл утром, когда у них кончится праздник. Видя, что никто ему не сможет помочь, он прислонился к стенке и слипающимися глазами увидел странную картину: рядом с каждым из врачей стояли фигуры людей разной степени изуродованности, казавшиеся знакомыми и прикасавшиеся к врачам. Вскоре он увидел перед собой безликую женскую фигуру с рыжими волосами и разбитым лбом, которая медленно подошла к нему и положила руки к его сердцу и шее, попутно став последним, что он видел. Утром все врачи, отмечавшие праздник в больнице, были обнаружены мёртвыми. В качестве причин смерти были зафиксированы, либо алкогольное отравление, либо остановка сердце, либо травма головы от падения на пол. Единственными живыми людьми в больнице остались пациенты реаниматологии, которые чудом пошли на поправку.