Первый Дождь в Чужих Стенах. (R-18)

Квартира Масами Кондо пахла старыми книгами, лапшой быстрого приготовления и одиночеством. Акира стояла на пороге, сжимая ручку сумки так, что костяшки пальцев побелели. Ее легкое платье казалось здесь чужеродным пятном – слишком ярким, слишком юным на фоне выцветших обоев и потертого дивана, заваленного корректурой его так и не дописанного романа. Он засуетился, сметая бумаги со стула, роняя очки: — Извини за беспорядок... Не ждал... То есть, не думал, что... Его голос срывался. Он не мог закончить фразу, не мог даже смотреть на нее прямо. Каждый угол этой скромной «двушки» кричал о его возрасте, его неудачах: фотография сына Юто на холодильнике, пустой холодильник с банкой пива и полуфабрикатами, запылившаяся гитара в углу – памятник давно похороненным мечтам. Акира шагнула внутрь, отрезая путь к отступлению. Ее сердце колотилось, как тогда на стартовой дорожке, но теперь не от адреналина гонки, а от страха быть отвергнутой в последний миг. — Мне не страшно, Кондо-сан, — сказала она, но голос выдал мелкую дрожь. — Я хочу... быть с вами. Здесь. Он отпрянул, будто ее слова были раскаленным железом: — Акира, подумай... Это... Это необратимо. Ты можешь пожалеть... Завтра, через год... — Я жалею только о том, что трачу время! — она перебила его, резко скинув туфли. Ее движения были резкими, отчаянными, как прыжок в ледяную воду. Она подошла вплотную, запрокинув голову. Ее пальцы дрожали, расстегивая пуговицу его рубашки, натыкаясь на шершавую кожу шеи. Он замер, не дыша, его руки повисли плетьми. Он чувствовал запах ее шампуня – фруктового, такого невыносимо юного. Это было кощунство. — Остановись... Пожалуйста... — его шепот был похож на стон. — Нет. Ее губы нашли его шею – неумело, влажно. Она целовала его с отчаянной решимостью доказать свою взрослость. Ее руки скользнули под рубашку, ладони уперлись в мягкий живот, в ребра, которые слишком явно проступали под кожей. Он вздрогнул от прикосновения ее холодных пальцев. Его тело, предав разум, отозвалось мгновенно – знакомое, ненавистное тепло разлилось по низу живота. Стыд накатил волной, тошнотворный и липкий. Что я делаю? Я – отец. Ей девятнадцать. Это тюрьма. Позор. Конец всему. Но ее руки, маленькие и сильные, уже стаскивали с него рубашку. Он не сопротивлялся, позволил ей обнажить свое немолодое тело: седые волоски на груди, мягкий живот, следы времени и разочарований. Она смотрела без страха, с тем же восхищением, что и всегда, но теперь в нем читался голод. Голод плоти, замешанный на любви и жажде обладания. — Вы... красивы, — прошептала она, касаясь шрама. — Не ври, — он отвернулся, закрывая глаза. Ее платье упало на пол бесшумным облаком. Она стояла перед ним в простом белье – не соблазнительном, а практичном, девичьем. Её тело было сильным, угловатым в плечах, хрупким в талии. Он не смог сдержать стон – не желания, а муки. Вид ее обнаженных плеч, ключиц, дрожащих под холодком комнаты, был одновременно прекрасен и невыносим. — Акира... — его голос сорвался. — Ты уверена? Она ответила действием, прижавшись всем телом. Ее кожа оказалась горячее, чем он ожидал. Грудь, маленькая и упругая, вдавилась в его ребра. Он почувствовал, как напряглись ее соски сквозь тонкую ткань лифчика. Его руки, наконец сорвавшись с невидимых пут, обняли ее – сначала неуверенно, потом крепче, впиваясь пальцами в гладкую кожу спины. Поцелуй был уже не вопросом, а падением. Губы ее – мягкие, чуть липкие от блеска – жадно искали его. Язык, неумелый и настойчивый, скользнул между его зубов. Вкус зеленого чая и чего-то беззащитно юного. Он ответил – тяжело, с хриплым стоном, увлекая ее к дивану, заваленному бумагами. Листы с набросками романа, его давней муки, зашуршали под их телами, смявшись под весом реальной, невыдуманной плоти. Его дрожащие пальцы не могли расстегнуть крючок ее бра. Он проклял себя шепотом. Она засмеялась – коротко, нервно – и помогла, скинув лямки. Его ладонь накрыла маленькую грудь, и он почувствоваал, как резко забилось ее сердце под тонкой кожей. Ее сосок, твердый, как бусинка, впился в его ладонь. Она ахнула, выгнув спину, и этот звук – смесь удивления и пробудившегося желания – едва не свел его с ума. Его рука скользнула вниз, под резинку трусиков, нащупывая влажную теплоту. Она вздрогнула всем телом, вцепившись пальцами в его волосы: — Кондо-сан... — Масами, — поправил он хрипло. — Хотя бы сегодня... зови меня Масами. Ее имя сорвалось с его губ, когда он коснулся самого интимного – горячего, влажного, трепещущего. Она была не гладкой, как персик, а реальной – со своей растительностью, своими складочками, своей дрожью. Он касался осторожно, боясь причинить боль, боясь осквернить. Но ее бедра сами двинулись навстречу, и пальцы нашли вход – туго сжатый, пульсирующий. Она застонала – не томно, а по-детски всхлипнув, и сжала его пальцы внутри себя с неожиданной силой. Стыд смешался с диким возбуждением. Он чувствовал ее всю – каждую складочку, каждое сокращение мышц, липкую влагу на своих пальцах. Запах – чистый, чуть кисловатый, незнакомый – ударил в голову. — Я... я не знаю, как... — пробормотал он, отводя мокрые пальцы. Его член, твердый и тяжелый, нелепо торчал из расстегнутых брюк, упираясь ей в бедро. — Я тоже, — она прошептала, касаясь его. Ее пальцы обхватили его напряженную плоть – сначала неуверенно, потом крепче. Ее прикосновение было одновременно неловким и невыносимо сладостным. — Но я хочу. Пожалуйста... Он натянул презерватив (купленный в аптеке по дороге, с потными ладонями и опущенным взглядом) и лег между ее ног. Ее глаза, огромные и темные, смотрели на него без страха, с абсолютным доверием. "Она отдает себя мне. Мне, развалине. Какой я подлец..." Вхождение было трудным. Она была тугая, как бутон. Он чувствовал сопротивление, ее резкий вдох, гримасу боли, мелькнувшую на лице. — Больно? — он замер, весь в поту, сжимая кулаки от усилия не двигаться. — Немного... — она прошептала, кусая губу. — Не останавливайтесь... Масами... Он двинулся глубже, медленно, преодолевая барьер неопытности и страха. Тепло, теснота, влажная хватка ее тела были ошеломляющими. Он услышал ее сдавленный стон, почувствовал, как ее ноги обвили его поясницу, притягивая ближе. Его бедра начали двигаться сами – сначала осторожно, потом увереннее, находя ритм. Телесная механика взяла верх над моралью. Шлепок кожи о кожу, его хриплое дыхание, ее прерывистые всхлипы – все слилось в постыдную, животную музыку. Он видел, как трясется ее грудь в такт толчкам, как морщится лоб от смеси боли и нарастающего удовольствия, как слюна блестит у нее в уголке рта. Вид был непристойным, возбуждающим до боли. — Акира... — его голос был чужим, хриплым от натуги. — Я... не могу долго... — Я тоже... — она застонала, впиваясь ногтями ему в спину. — Со мной... что-то... Ее тело вдруг сжалось вокруг него судорожно, как кулак. Она вскрикнула – негромко, удивленно – и замерла, вся дрожа, с широко открытыми глазами. Волна ее оргазма, неглубокая, но искренняя, подхватила его. Он кончил с тихим рыком, уткнувшись лицом в ее шею, впиваясь зубами в кожу, чтобы не кричать. Спазмы выжимали из него все, оставляя пустоту и липкий стыд. Они лежали, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца – его, замедляясь, ее – все еще частое. Пахло потом, сексом, пылью. На полу валялось ее белье рядом с его очками со сломанной дужкой. Он увидел пятно крови на смятой простыне – маленькое, но неумолимое. Гвоздь реальности в гроб иллюзий. — Прости... — выдохнул он, откатываясь. — Я... я не должен был... Она перевернулась к нему, прижавшись щекой к его потной груди. Ее рука легла на его живот – влажная, теплая. — Ничего. Я... я рада. Что это были вы. Он закрыл глаза. В голове крутились картины: осуждающие лица коллег, холодный взгляд её, шепот людей... Но сильнее был запах ее волос под подбородком, тепло ее тела, прилипшего к его боку. Они перешли Рубикон. Теперь не было пути назад. Любовь, похожая на прошедший дождь, оставила после себя не просто мокрый асфальт, а грязную, неудобную, опасную лужу. Но в ней, как в кривом зеркале, отражались они оба – сломленные, нелепые, но нашедшие в этом падении другую, невыдуманную близость. Он обнял ее – свою грешную, свою спасительницу, свою Акиру – зная, что завтра будет больно. Но сейчас, под шум дождя за окном, он позволил себе просто дышать, чувствуя, как ее слеза медленно растекается по его груди.