Глава 3. К тем, кто остался позади

      Следующее утро выдалось пасмурным и тихим, обычно такая тишина повисает в воздухе после грозы. Ино, завернутая в одно из полотенец Сакуры, вышла из ванной. Глаза у нее опухли, шаги были медленные и неровные, как у человека, который заново учится ходить. Она почти ничего не сказала — просто слегка кивнула Сакуре в знак благодарности, прежде чем переодеться в одолженную одежду и тихо собрать свои вещи. Когда она вышла на улицу, солнечный свет был мягким и почти слишком ярким для ее уставших глаз.       Сакура проводила ее до края улицы, где ветерок шелестел в кронах деревьев, а мир продолжал вращаться, безразличный к потерям. Краем глаза Сакура заметила его — Шикамару, который стоял чуть поодаль, глубоко засунув руки в карманы, с сигаретой, тлеющей между пальцами. Его глаза были красными, но не от дыма. На мгновение их взгляды встретились. Она ожидала, что он заговорит — скажет что-нибудь, — но он только посмотрел на Ино, затем на землю, потом повернулся и пошел прочь. Он был не готов. Она поняла.       Родители Ино ждали возле поместья Яманака, когда Сакура пришла с их дочерью.       Мать Ино взглянула на свою дочь и прижала руку ко рту, чтобы подавить рыдание, в то время как ее отец обнял ее с такой яростной, отчаянной любовью, на которую способен только родитель. Сакура поклонилась им обоим. — Она осталась со мной, — мягко сказала она, встретившись взглядом с Иноичи. — Я сделала все, что могла… но сейчас Вы будете нужны ей больше, чем когда-либо.       В их глазах была благодарность, невысказанная, но глубокая. Сакура не стала дожидаться, пока они скажут что-нибудь еще. Она повернулась и пошла обратно по тропинке. Ее сердце ныло от усталости, которую не мог преодолеть никакой сон.       Позже в тот же день, спустя достаточно много времени после того, как Сакура вернулась домой и стерла со щек засохшую соль, она проскользнула в лес сразу за воротами деревни. Знакомая тропа была тихой, затененной густыми кронами деревьев и наполненной жизнью, которая не прекращалась из-за горя. Она шла до тех пор, пока не перестала слышать ничего, кроме шума ветра и крови в ушах. И тогда… она отпустила его.       С криком, который вырвался из ее горла, как у дикаря, она ударила кулаком по ближайшему дереву. Ствол раскололся от удара, полетели щепки, эхо от ее удара раскатилось по лесу подобно грому. Снова. И снова. Ее кулаки натыкались на кору и землю, слезы катились по щекам, когда она била по всему подряд. — Ты ублюдок, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, прерывисто дыша. — Ты должен был быть умнее. У тебя была команда. У тебя должен был родиться ребенок. О чем, черт возьми, ты думал, умирая вот так?       Она не злилась на Асуму — на самом деле, нет. Но ей нужно было кого-то обвинить, а мертвые не возражают. От последнего удара еще одно дерево рухнуло на землю, а затем Сакура упала на колени. Ее чакра мерцала, руки дрожали, плечи сотрясались от беззвучных рыданий.       Чего она не увидела, так это тени, которая стояла за деревьями, достаточно далеко, чтобы остаться незамеченной. Шикамару наблюдал, застыв на месте, забыв разжать сигарету в пальцах. Пепел осыпался на лесную подстилку. Он пришел сюда в поисках свободного пространства, но вместо этого нашел ее. И когда он повернулся, чтобы уйти, он понял кое-что, от чего у него перехватило горло: Сакура не просто горевала о них. Она горевала вместе с ними.       Вскоре Сакура протерла глаза от слез, прерывисто всхлипнув, и на ее лице появилось выражение осознания.       Куренай потеряла любовь всей своей жизни.       Не поднимая глаз, Сакура схватила свои вещи — руки все еще дрожали, дыхание было неровным — и побежала в направлении дома Куренай. Ее ноги ступали по лесной подстилке, затем по тихим деревенским тропинкам. Чакра инстинктивно направляла ее движение, хотя в голове царил настоящий вихрь. Она не знала, что скажет, когда доберется туда. Знала только, что ей нужно идти. Образ Асумы, его спокойная сила, нерожденный ребенок, которого он оставил после себя, — это было слишком. Она больше не могла выносить это молча. И если кто-то и знал, каково это, так это Куренай. Может быть, Сакура бежала не для того, чтобы утешить ее. Может быть, только в этот раз она бежала, чтобы ее утешили.       На дорожках возле дома Куренай было тихо — слишком тихо. Когда Сакура завернула за последний угол, ее шаг замедлился, а храбрость таяла с каждым шагом. Дом стоял там, простой и неподвижный, занавески были задернуты. Несколько растений в горшках стояли нетронутыми у двери. Какое-то мгновение Сакура просто стояла там, ее сердце колотилось, как тогда, в лесу. Костяшки ее пальцев все еще болели из-за сломанных деревьев, а горло жгло от слез, которые она не проливала с того момента. Она подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Что она вообще собиралась сказать? «Простите? Вы в порядке?» Больше не было никаких «хорошо». Асума ушел. Куренай осталась одна. И ребенок вырастет, так и не узнав своего отца. Прежде чем она смогла заставить себя обернуться, дверь со скрипом отворилась.       На пороге стояла Куренай, босая, в простом халате. Ее длинные темные волосы были распущены по плечам. Ее глаза были красными, но сухими. Она выглядела старше. Не годами, а тяжестью, словно горе пронизало ее до костей. — Сакура, — тихо произнесла она, но ее голос все равно был едва слышен.       Сакура открыла рот, но ничего не смогла произнести. Узел в ее груди, который она носила в себе уже несколько дней, затянулся, пока не лопнул, и она почувствовала, что снова начинает плакать. — Простите, — выдавила она. — Мне очень, очень жаль.       Куренай ничего не сказала. Она просто раскрыла объятия, и Сакура упала в них, как ребенок, прижавшись лбом к плечу Куренай, изливая свое горе.       Они стояли в дверях, две женщины, по-разному оплакивающие одного и того же мужчину — одна его партнерша, другая свидетельница его смерти. И какое-то время не было слышно слов, только тихие звуки скорби и слабое биение жизни в утробе Куренай, словно напоминая им обоим, что даже после потери что-то все равно остается.       Шикамару сидел на крыльце дома Нара, в воздухе витал густой аромат летней травы, рядом с ним лежала нетронутая доска для игры в сеги. Он не сдвигал ни одной фигуры больше часа. Игра больше не казалась сложной — она казалась пустой, как будто победа только подчеркивала, кто здесь не играет. Его пальцы лениво водили по краю фишки «слон», не ставя ее на место, а просто ощупывая потертые края. Это был набор Асумы.       Все еще слабо пахло табаком и кедром. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться, его мысли уносились прочь — не только к Асуме, но и ко всему, что он не успел сделать, недосказал. Совет, который он так и не получил, твердая рука на его плече, которой больше не было. И теперь Куренай носит ребенка, которого Асума никогда не увидит. Шикамару закрыл глаза. Горе, как он понял, не накатывало волнами. Оно приходило по частям — тихие, обычные моменты, которые причиняли немного больше боли, чем следовало бы. И он переносил их единственным известным ему способом: молча, осторожно перенося тяжесть на спину и никогда не опуская ее полностью.