Она снова здесь

«Некоторые встречи не забываются.

Даже если ты пытаешься»

Луна плыла по озеру, как серебряный блик. Она дрожала от малейшего ветерка, то рассыпалась на тысячу искр и снова собиралась. Вода словно не хотела отдавать её из своих прохладных рук. В воздухе витал запах гортензий, свежести и прошедшего дождя. Сверчки заполняли ночь своим бесконечным пением — ровным, монотонным, успокаивающим. Они сидели в траве, в щелях старой беседки, под камнями. Деревья добавляли во всю эту симфонию свой лёгкий шелест, будто шепча самые сокровенные тайны этого сада, и тянулись к лунной дорожке, будто хотели поймать, но она то и дело ускользала от их любопытных рук. Сириус Блэк с наслаждением вдыхал ночной воздух. Тишина сада успокаивала его мысли и чувства, давая только наслаждаться этим моментом здесь и сейчас. После шумного бала в поместье именно это место было райским уголком — оазисом, о котором мечтал давно заблудившийся путник. Мальчик с заворожённым взглядом смотрел на мерцающие звёзды вдалеке. Хотелось протянуть руку и украсть для себя одну, но они были слишком далёкими и слишком прекрасными, чтобы быть на этой земле. Маленькие звёздочки здесь не проживут долго, их свет быстро угаснет в этом прогнившем мире. Неожиданно маленький волшебник услышал пение. Оно было настолько красивым и манящим, что он без промедления пошёл на зов этого голоса, прямиком к озеру. Деревья и цветы будто сами расступались перед ним, открывая дорогу к самому сердцу этого сада. Мальчик тихо вышел из-за деревьев и замер. Маленькая девочка сидела на берегу озера. Её волосы были почти белыми, казались словно вытканы из самого лунного света, каждый волосок светился будто изнутри. Ночное светило превращало их в жидкий металл — то в ртуть, рассыпающийся по плечам, то в расплавленное серебро, тяжёлое и вязкое. Когда ветер касался их, они струились словно дым. А когда девочка повернула голову в сторону юного Блэка, волосы вспыхивали, будто в них зажигались тысячи маленьких ярких звёздочек. И тогда вся причёска была похожа на Млечный Путь — хаотичный, сияющий и прекрасный в своей небрежности. Её глаза отражали не детскую наивность, а знания длиною в столетия. Она смотрела не на него, а сквозь мальчика, будто видела все его страхи и сокровенные мечты. Её глаза не были ни голубыми, ни зелёными, а прозрачно-серыми, как мутный лёд на рассвете. Она испуганно вздохнула, и пение прекратилось. Но Сириус так и стоял на том месте, очарованный этой картиной, боясь даже громко дышать, только чтобы эта девочка и её пение подольше оставались рядом с ним. Девочка мелькнула в лунной дорожке, как сон, который вот-вот растает. Её хвост — чешуйчатый, переливающийся влажным серебром — взметнулся над водой, рассыпав тысячи алмазных брызг. На миг он завис в воздухе, изогнувшись в стремительной дуге, будто лебединое крыло, готовое унести её в небо. Но вместо полёта — лишь плавное падение назад, в объятия озера. Вода приняла её беззвучно, без всплеска, словно боялась разбудить ночь. Лишь круги разошлись по чёрной глади, смешивая отражение луны с пенными бликами. Последнее, что осталось — это искрящийся след, медленно тающий, как морозный узор на стекле. И тишина. Будто её и не было. Будто только ветер прошептал деревьям что-то на забытом языке, да волны лениво лизнули берег, храня древний секрет. --- Первые лучи холодного лондонского солнца пробивались сквозь бархатные шторы в поместье Блэков, окрашивая комнату в призрачные оттенки серого. Воздух был наполнен запахом воска от полированной мебели и едва уловимым ароматом сушёных трав — смесью, которую использовали домовики для чая. Лондон просыпался медленно: где-то вдали гудел паровоз, на улице скрипели колёса телеги и раздавался крик воронов. В дверь тихо постучали. — Сириус, — раздался ровный и холодный голос Вальбурги Блэк. Она не кричала — Блэки не опускаются до таких позорных проявлений эмоций. — Поезд в Хогвартс отправляется ровно в одиннадцать. Ты не можешь позволить себе опоздать. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла его мать. Высокая, прямая, с безупречно собранными чёрными волосами, она казалась вытесанной из мрамора — ни единой лишней эмоции, ни единого лишнего жеста. Она была как скульптура, созданная самым умелым архитектором. Её глаза скользнули по наспех неубранной сумке, но ни один мускул на её лице не дрогнул. — Твой отец уже внизу, он ожидает тебя в столовой. Сириус кивнул, стараясь сохранять такое же невозмутимое выражение лица. — Спасибо, матушка. Я сейчас приду. Вальбурга задержалась на мгновение, её цепкий взгляд скользнул по его лицу — будто ища что-то, что она так и не смогла найти за все эти годы. — Сегодня важный день, Сириус. Не забывай, кто ты. И, не дожидаясь ответа, она вышла, оставив за собой лишь лёгкий шорох шёлкового платья и запах гортензии. Сириус вспомнил. Гортензии. Именно так пахло в том саду — гортензией и свежестью. Мальчик открыл прикроватную тумбу и под кучей пергаментов нашёл её. Ракушку. Она лежала на его маленькой аристократической руке, словно маленький кусочек озера, который он унёс с собой в ту ночь. "Маленький мальчик снова и снова искал эту девочку, которая выглядела будто звезда, спустившаяся с небес. Звезда, к которой он хотел прикоснуться, но казалось, что, лишь коснувшись её, она тут же рассыпется на миллиарды маленьких огоньков и, превратившись в космическую пыль, исчезнет навсегда. Он приходил на берег озера каждый раз, когда его семья вместе с ним приезжала в это поместье. Юный волшебник прислушивался к каждому шороху, к каждому дуновению ветерка, в надежде, что природа смилуется над ним и укажет ему путь к этой девочке. Но всё было тщетно. И вот на третье полнолуние он увидел проблеск надежды. Хвост мелькнул в воде — один лишь миг, один взмах, и вот уже растворяется, как сон на рассвете. Чешуйки, только что переливавшиеся перламутром и серебром, теряют цвет, становятся прозрачными, словно тончайшее стекло. Вода не всплескивает, не хлопает — лишь тихо смыкается над ним, как занавес после спектакля. Остаётся лишь лёгкая рябь да несколько сверкающих пузырьков, поднимающихся к поверхности. А потом — ничего. Только тень, скользящая в глубине, да смутное ощущение, что кто-то только что смеялся — или плакал — там, внизу, где темно и холодно. Мальчик раздосадованно посмотрел на носки своих туфель — он снова не успел. Но тут его взгляд наткнулся на ракушку. Ракушка лежала на песке, как забытая поэма о море. Её спираль закручивалась в совершенно кривую, будто застывший во времени вихрь. Раковина была бледно-розовая с едва заметными прожилками, словно хранила в себе отблеск лунной дорожки, по которой скользила русалка." Блэк вернулся из омута памяти. Воспоминания отпустили его неохотно. Он снова посмотрел на предмет в своих руках. Иногда в полной тишине дома Сириусу казалось, что ракушка едва слышно поёт — тонко и тихо, напоминая о тёмной воде, бесконечном ночном небе и о прекрасном взгляде серых глаз. Изредка Блэк думал, ощущая под пальцами шероховатую поверхность, что некоторые вещи не стоит приносить в дом. Потому что они приносят с собой не только память о месте, но и что-то ещё — что-то, что не спит, а лишь притворяется спящим.

***

Внизу, в столовой, его ждал завтрак — безупречно сервированный, но холодный, как и всё в этом доме. Серебряные приборы лежали под геометрически точными углами, фарфоровые тарелки поблёскивали ледяным глянцем — будто не сервировали еду, а готовили экспонаты для музея. Дымящийся омлет, идеально круглый, казался отлитым из воска. Даже пар, поднимающийся от чашки, зависал в воздухе неподвижно — словно дом Блэков замедлял само время. Сириус сел за стол, и его взгляд скользнул по безупречной сервировке. Но мысли всё ещё были там — у озера, в ту ночь, когда он встретил её. Ракушка в кармане пиджака словно пульсировала, храня в себе эхо той встречи, той музыки, тех звёзд. Он знал — некоторые тайны лучше оставить нетронутыми, некоторые воспоминания — спрятанными глубоко в памяти. Но эта ракушка... Она была его связью с чем-то иным, с чем-то, что не вписывалось в строгие рамки рода Блэк. Отец сидел во главе стола, застывший, как один из фамильных портретов. Газета «Ежедневный пророк» в его руках шелестела с тихим звуком рвущегося савана. Строки новостей отражались в его холодных глазах — но ни одна не задерживалась там надолго. — Садись, — произнёс он, не глядя. Голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. И Сириус сел, чувствуя, как его многочисленные родственники наблюдают за каждым его движением с портретов. Сегодня он впервые поедет в Хогвартс.

***

Поезд уже набирал ход, когда Сириус наконец вырвался из липких объятий родительского надзора. Его чемодан с грохотом врезался в стенку купе, подпрыгнул и осел на сиденье, подняв облачко золотистых пылинок, танцующих в солнечном луче. Сириус плюхнулся на потёртый бархат, чувствуя, как дрожь в руках постепенно сменяется сладким ощущением свободы. За окном мелькали последние силуэты платформы 9¾, но его мысли всё ещё цеплялись за образы того утра: мать, застывшая в дверях как чёрный силуэт на фоне витражей, её шёпот, шипящий, как змея: «Не смей позорить имя Блэков». И отец... Холодное прикосновение фамильного ножа с гравировкой в виде змеи, его молчаливый взгляд, говоривший больше любых слов. Сириус достал из кармана ракушку, повертел её в руках. Она казалась здесь, в поезде, чужой — как осколок другого мира, мира, где были пение русалок и лунный свет на воде. Он спрятал её обратно, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Впервые за долгое время он был по-настоящему свободен. И впервые за долгое время он не думал о том, что скажут родители. Он думал о Хогвартсе, о новых друзьях, о приключениях... И о той девочке с волосами из лунного света. Дверь купе распахнулась с таким грохотом, что Сириус вздрогнул. — Эй, тут свободно? — Темноволосый мальчишка в очках, одно стекло которых было заляпано чем-то липким, уже ввалился внутрь, не дожидаясь ответа. Его взгляд сразу же упал на чемодан с выгравированным гербом Блэков. — О, так ты из тех самых Блэков? — Он ухмыльнулся, плюхаясь напротив. — Джеймс Поттер. Говорят, у вас в гостиной висит портрет, который матерится на латыни, когда кто-то наступает на ковёр. Правда? Сириус медленно поднял бровь, изучая этого неугомонного демона. Поттеры... Чистокровки, но «предатели крови», как любила повторять мать за семейными ужинами. Идеально. Блэк фыркнул, неожиданно почувствовав, как камень с плеч сваливается. — Два, — намеренно растягивая слова, сказал парень, — и одна тётя, которая орёт, если чашка стоит не на подставке. — Он наклонился вперёд, глаза загорелись озорством. — Хочешь, расскажу, как заставить их материться одновременно? Джеймс залился таким громким смехом, что даже проводница в коридоре обернулась.

***

Через пять минут купе напоминало поле битвы: обёртки от шоколадных лягушек летали по воздуху, а сами лягушки отчаянно пытались сбежать, пока два одиннадцатилетних мага горячо спорили, какое заклятие достойнее — то, что заставляет волосы расти из ноздрей, или то, что превращает язык в живого слизня. Солнечный луч, пробивавшийся через пыльное окно, играл на их оживлённых лицах, а где-то впереди, за поворотом, уже виднелись изумрудные холмы, залитые утренним светом — первые вестники свободы. Сириус отвернулся к окну, где за стеклом разворачивался живой гобелен из зелёных холмов. Солнечные лучи играли в кронах деревьев, рассыпаясь тысячами золотых блёсток по изумрудному полотну. Где-то вдали уже виднелся первый намёк на озеро — тёмно-синяя полоска, напоминавшая ему тот самый пруд в поместье. Джеймс, тем временем, устроил настоящее пиршество. Он вернулся от торговки с тележкой, нагруженный так, будто собирался кормить весь поезд. В руках у него беспомощно дёргалась шоколадная лягушка, её золотая обёртка блестела в луче света. — Ты вообще жуёшь или глотаешь живьём? — Сириус скривился, наблюдая, как его новый друг пытается затолкать в рот целую конфету. Лягушка отчаянно била лапками, оставляя на пальцах Джеймса шоколадные следы. — Это, — Джеймс с трудом проглотил, морщась от сладости, — научный эксперимент. Хочу понять, если съесть десять штук подряд, можно ли начать прыгать, как они... Его слова потонули в громком хрусте, но Сириус уже перестал слушать. В коридоре мелькнула тень. Девочка. Она словно морской бриз — лёгкая, почти невесомая, но оставляющая за собой странное ощущение. Её волосы не просто светлые, а будто выбеленные солнцем и солью, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, похожие на водоросли. Кожа слишком бледная, почти прозрачная с голубоватыми прожилками у висков, будто она много времени провела на глубине. На ней не школьная мантия, а платье. Что-то длинное, цвета морской пены, которое колыхалось при ходьбе, словно морские волны, бьющиеся об берег. Её взгляд скользнул по купе, и на мгновение Сириусу показалось, что она заметила его. Но она прошла мимо, оставив за собой едва уловимый аромат соли и водорослей. Точь-в-точь как тогда. Сердце Сириуса бешено застучало. Перед глазами всплыл образ — тёмный пруд в поместье, лунный свет на воде, и... та самая девочка с волосами цвета водорослей. Он вскочил так резко, что коробка с пирожными «Берти Боттс» опрокинулась, рассыпав разноцветные конфеты по полу, как бусины разорванного ожерелья. — Эй, куда ты? — крикнул Джеймс, но его голос уже терялся в шуме поезда. Сириус выскочил в коридор, где пахло жареными пирожками и волшебством. Его глаза метались по толпе студентов, выискивая тот самый серебристый отблеск. И запах — соль, морская пена, гортензия и что-то неуловимо знакомое... Где-то впереди мелькнул обрывок платья. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как прошлое и настоящее сплетаются в один странный узор. Толпа студентов бурлила, как штормовое море, поглощая серебристый силуэт. Сириус протиснулся между громко хохочущими девчонками из Пуффендуя, чьи ярко-жёлтые шарфы хлестали его по лицу, едва не сбил с ног строгую первокурсницу в очках (та фыркнула, поправила очки и бросила ему вслед: «Невоспитанный хам! Ты что, вырос в конюшне?»), но... Пусто. Только в самом конце вагона, там, где свет фонарей становился тусклым и дрожащим, мелькнул край платья — словно море. — Ты чего бегаешь, как гиппогриф на драже «Берти Боттс»? — Джеймс возник за его спиной, размахивая второй шоколадной лягушкой, которая отчаянно дёргала лапками. Крошки золотой обёртки сверкали в его рыжих волосах. — Кого-то увидел? Или тебе наконец привиделся призрак? Сириус закусил губу. Сказать? Но как объяснить, что он только что видел девочку из детства, которая из раза в раз преследует его во снах? — Просто... показалось, — пробормотал он, чувствуя, как в кармане фамильный нож пульсирует в такт его сердцу. — Ага, конечно, — Джеймс подмигнул, размазывая шоколад по щеке. — Ты просто увидел какую-нибудь красивую девчонку. Сириус фыркнул, но в голове уже складывался план, чёткий, как узор на фамильном гербе: найти её в Хогвартсе. Где-то за окном мелькнуло озеро — чёрное, блестящее, как глаз незнакомки. Поезд вздрогнул, набирая скорость, унося их к замку, где в тёмных водах под ним могло скрываться что угодно. Даже русалки. Особенно русалки.

***

Перед самым прибытием, когда первые башни Хогвартса уже маячили в туманной дали, Сириус снова увидел её. Сквозь запотевшее стекло соседнего купе она сидела, склонившись над древним фолиантом в потрёпанном кожаном переплёте. Серебристые пряди падали на страницы, словно водяные струи, а бледные пальцы с чуть удлинёнными ногтями (слишком острыми для обычной девчонки) скользили по пожелтевшему пергаменту. Она слегка закусила губу и чуть нахмурила брови, всё больше вдаваясь в текст. Всё это било в виски знакомым звоном — как эхо из того самого лета у озера. — Блэк, ты вообще меня слушаешь? — Джеймс встряхнул его за плечо, перекрывая вид. — Я говорю, если мы с тобой сейчас рванём вперёд, то сможем первыми... Поезд дёрнулся, заскрипели тормоза, и окно с её отражением уплыло в сторону. Сириус рванулся вперёд, но толпа первокурсников уже хлынула в коридор, смешавшись в шумный поток. — Эй! — Джеймс схватил его за мантию. — Куда опять? — Там... — Сириус обернулся, но её купе уже опустело. На сиденье осталась лежать книга, а на странице — мокрый след, будто кто-то читал её мокрыми пальцами. И тогда он увидел надпись на обложке: «Морские твари и существа глубин: забытые виды». — Блэк! — Джеймс толкнул его в спину. — Давай уже, или мы опоздаем на распределение! Сириус позволил увлечь себя, но в последний момент бросил взгляд назад. И поймал её взгляд. Она стояла в дальнем конце вагона, почти растворяясь в тенях. Глаза — слишком блестящие, слишком пустые — смотрели прямо на него, словно два режущих серебристых клинка. Потом кто-то заслонил проход, и когда толпа расступилась... Её уже не было. Но на полу осталась дорожка из воды, ведущая к выходу. Сириус сжал кулаки. Это было только начало.