Часть 1

Рабочий день Бенкендорфа с самого начала пошёл наперекосяк. Зимнее солнце, пускавшее лучи в широкий кабинет, не грело тело графа. Плохое предчувствие сжимало грудь. Письмо, доставленное немного позже, подтвердило опасения. Пушкина собирается стреляться с Дантес. Дуэль, участие в которой принимает женщина ради своего мужчины — абсурд, комедия, сон при высокой температуре. Повеса переступила грань, слишком поверив в удачу. Она слишком легкомысленна. «Конечно, это же Александра Сергеевна, у неё иначе быть не может!» Мысли скребли странной болью. Александр Христофорович сжал лицо ладонью и, резко вздохнув, потёр переносицу. Сознание, заточенное под работу и спокойствие, затуманилось в недоумении и тревоге. В голове графа всплыл худший вариант: смерть. Нет, быть такого не может. Никогда. Сегодня могло погаснуть солнце поэзии, человек, вставший против мира и своей стереотипной модели. Вся жизнь Пушкиной — своеобразный протест устоявшемуся, тому, что хранил Бенкендорф под своим надзором. Пушкина сеяла раздор в народе своими строчками, палила яркими искрами слов зарождающиеся недовольства, подначивая и призывая. Это раздражало Александра Христофоровича — поэт, юный умом, пытливый, так еще и женщина! Это было немыслимо. Дикость! Бред! В первую встречу он отнесся к Пушкиной с насмешкой и жалостью: сбилась с нужного пути, попала под влияние лицея и модных течений. Ссылка, письма и наказания не переубедили ее. Сперва Бенкендорф реагировал с раздражением на упертость Александры, затем это чувство сменилось уважением и даже… Восхищением? Не каждый военный мог похвастаться такой верностью своей стране, как Пушкина своим идеалам. Запретный плод свободы сладок, блюститель закона? Выйдя из кабинета, глава Третьего отделения направился к Николаю I. — Вы понимаете, кого мы можем потерять?.. На самом деле потеря была страшна не только для общества и страны, но и для Бенкендорфа. Он не мог пустить это дело на самотёк. ***В вечере, наступавшем близ Черной речки, мелькало чувство тревоги. Воздух, пропитанным морозом, обдувал черно-угольные деревья, заснеженные земли и участников дуэли. Счёт шёл на минуты.       — Может, не надо, Саш? — спросил разгневанную поэтессу Данзас.       — Надо, Константин, — процедила женщина, — надо.       — У Вас еще есть время уладить словами…       — Какими словами? — прошипела Александра, — Какие слова, когда на кону стоит честь меня и моей семьи? Двадцать шагов. Двадцать первая дуэль. Дантес и Пушкина стояли спиной друг к другу, зарядив пистолеты. Сердце Александры бешено клокотало, когда она держала оружие, хватая воздух носом. «Сейчас или никогда! Сейчас или…» Вдруг со стороны послышался звук прибывшей кареты. Секунданты заметались. Дантес сжала пистолет сильнее. Быстрые шаги на снегу разрушили секундную напряжённую тишину. Пушкина дала себе волю посмотреть на источник шума: сердце замерло от изумления. Жандармы вмиг окружили её и противника. Невдалеке стоял Александр Христофорович. — Дантес Жоржетта Лотте, Пушкина Александра Сергеевна, вы арестованы. Немедленно бросьте оружия, — громко заявил и потребовал шеф жандармов. Голос Бенкендорфа звучал тверже и строже обыкновенного. Пушкина затрепетала: тревога окутала все тело, слабость пронзила руки. Мир на мгновение замер. Александра вцепилась дрожавшими пальцами в пистолет, кусая внутренние стенки щек. Дантес бросила оружие на снег, подняв руки в жесте капитуляции, ругнувшись на своем языке.       — Александра Сергеевна! — надавил тоном шеф жандармов, — Приказ распространяется на всех участников дуэли, а не только на зачинщика! Пушкина, подняв глаза на Бенкендорфа, направила пистолет в сторону Жоржетты, держа палец на курке.       — Это нарушение, Александра! Хотите заработать наказание потяжелее? Пушкина закрыла глаза: перед глазами всплыли годы ссылки в Михайловское. Поэтесса, горько улыбнувшись, бросила оружие на снег.       — Finita la commedia! — когда Бенкендорф убедился, что жандармы взяли под руки дуэлянтов, то развернулся в сторону кареты. — Foutues femmes!       — Nous comprenons tous, Alecandre, — ответила Пушкина.       — Silence! Ехала Александра до Петербурга в карете с Константином и жандармами, сидевшими по бокам.       — Ну перестань дуться, Александра, — выпалил неудавшийся секундант, — Тебе Бенкендорф, можно сказать, жизнь спас!       — Benckendorf, Benckendorf — qu'il aille au diable! — гневно отвечала девушка, прижимая к своим холодным плечам пальто. Снежинки, ещё не растаявшие на лице, придавали образу поэтессы странного очарования.       — Сударыня, держите язык за зубами, — с крысиным хихиканьем сказал один из жандармов. Оставшийся путь до Петербурга прошел в затяжной тишине, нарушаемой покачиванием кареты, топотом карет и резкими и печальными вздохами Александры. ***Задержанная была приведена в Третье отделение через несколько дней после дуэли. Графу было известно, что Пушкина подхватила лишь простуду от переохлаждения — легкая одежда дала о себе знать. Это было лучшим исходом, по сравнению с кровавым падением звезды. Граф был рад видеть её живой.       — Итак, госпожа Пушкина, — начал Бенкендорф, сидя за письменным столом, — Как теперь Вы объясните мне свое поведение? Виновница торжества стояла напротив жандарма, виновато опустив голову. Темные кудри закрывали лицо, пряча глаза, которые горели гневом, смятением и стыдом. Пушкиной было противно от того, что её авантюра не получила должного завершения, что она точно запятнала свою репутацию — а какая бы вышла история, какая яркая месть и справедливость!..       — Месть, — кратко, затем вздох, успокоивший бешеное сердце. — Александр Христофорович, зачем Вы ввязались в это? Зачем Вы остановили то, что должно было случиться? Бенкендорф тихо хмыкнул, поправляя очки на переносице.       — Александра Пушкина, спокойнее, — граф окинул взглядом женщину, — это был приказ.       — Приказ? Поэтесса вскинула голову: кудри небрежно качнулись, обнажив влажноватые от эмоций глаза.       — Да. Я не мог его ослушаться, — отвечал Александр спокойно, даже мягко. Он понимал, в каком состоянии была полюбившаяся ему бунтовщица, поэтому старался не быть привычно холодным человеком.       — Поэтому Вы разняли нас? И что мне теперь тогда будет? Ссылка? Штраф? — начала с дрожью в голосе перечислять Пушкина. — У меня материальное положение сейчас не из лучших, знаете ли! Бенкендорф нахмурился. Семья Гончаровых-Пушкиных давно была не в лучшем положении: Александра Сергеевна закладывала свои украшения, ценные вещи, недавно пришлось продать ценную для мужа шубу.       — Александра Сергеевна…       — Милостивый Граф, — Пушкина, ведомая эмоциями, обратилась снова, — прошу Вас, позвольте мне!.. Слова слетали с губ поэтессы хаотично, бессвязно. Мужчина встал из-за стола и, обойдя, медленным шагом приблизился к Пушкиной. Ладони легли на плечи истощенной душой поэтессы, осторожно сжимая — боялся напугать, сильнее нарушить установленные формальностями границы.       — Спокойнее, Александра, — произнес жандарм еще раз, наклонив голову. — Дуэль — не способ разрешения конфликта. Дуэль — дикость, воспринимаемая молодыми дворянами как истинное и единственное средство лечения израненной чести. Съежившись, Пушкина всхлипнула.       — Но Дантес, — она запнулась, — она не может остаться без наказания, ни за что. Странная тишина. Тихо стучал маятник часов. Бенкендорф решил завершить паузу:       — …Вы были на дуэли из-за супруга, да? — спросил он. Пушкина повернула голову в сторону Бенкендорфа, скользнула серыми глазами по его задумчивому и напряженному лицу. Мужчина убрал руки с плеч, поставив их за спину.       — Да.       — Все же я удивляюсь, что Гончаров не заступился за Вас.       — А зачем ему заступаться за меня, если конфликт был между мной и Дантес?       — Обычно мужчины встают на защиту своим дам сердца, а в Вашем случае… Пушкина сверлила взглядом графа.       — Знаете, я уже не так сильно уверена в его верности ко мне, — в голосе и на языке ощущалась горечь. В сердце женщины что-то надломилось.       — Простите?       — Нет, Вы не ослышались, милостивый Александр Христофорович. Слухи и сплетни о моей семье ужасно выбили меня из колеи. Сами, думаю, знаете с какой скоростью они разлетаются по Петербургу, — она рвано вздохнула, поправив воротник платья. — Скажите, Вы бы спали спокойно, зная, что Ваш голос больше не имеет ценности, что Ваши слова никогда не будут услышаны? «Всё из-за неё!..» Жандарм отвел взгляд, смотря в окно. За его пределами была свобода: пейзаж, деревья, белый снег, белая голова. «До чего же она чудная…»       — Думаю, что нет, Александра.       — Тогда почему Вы позволили себе сжать мое горло, когда я так сильно нуждалась в этом слове? Почему? — рявкнула поэтесса. Остепенившись, Пушкина уставилась на Бенкендорфа, словно подстреленный на охоте заяц перед осознанием смерти. Александр Христофорович ни переменился в лице, ни проронил слова. Он смотрел в карие глаза, в которых тлело яркое пламя. Отчаяние тушило дух: что-то сдавило грудь Бенкендорфа.       — Я выполнял свой долг. Как и Вы, Александра, служа народу стихами. Подмечу, что Вы прекрасно справлялись с этим. «Поменьше спонтанности — цены бы ей не было!» Пушкину, на самом деле, уважали и принимали такой, какой она была. Подобные гении, опережавшие время, рождались нечасто. Она покорила графа своей уникальностью.       — Разве? — напряглась женщина.       — Да. Александра, государство нуждается в Вас. И не только государство, уверяю… — мужчина робко хмыкнул, не позволяя сказать себе лишнего. Вздох. Внутри девушки был жестокий протест. Слова Данзаса прозвучали в голове, став спусковым крючком. Александру накрыло осознание. Что могло случиться, если бы Глава тайной полиции не успел предотвратить дуэль? Сейчас бы поэтесса была не в просторном кабинете или в своей квартире, а в тесном деревянном гробу, перед этим пролежав несколько дней при смерти в окружении близких и неравнодушных. Александра бы мучилась от боли, вспоминая лучшее и жалея о том, как странно и печально закончила свое существование. Конечно, ранение могло бы быть не смертельным, Пушкина могла бы оправиться и дальше окунуться в свою интересную творческую жизнь, но… Пущин, Данзас, Жуковский, как же я... Ах! А он бы пришел проститься со мной? Все же столько лет гонялся, наблюдал. Успел либо привязаться, либо возненавидеть всем сердцем. По щекам потекли предательницы-слёзы. Пушкина тут же провела уголком манжеты рукава по влажным щекам.       — Александр Христофорович, — пролепетала она тише, неуверенней, — Что-то я не в духе. Бенкендорф в смятении смотрел на поэтессу, не зная, как себя повести. Стоять в стороне и молчать — показать равнодушие, слова — успокоить или ранить сильнее. Главное — быть тактичным, сгладить чувства страдающего. Граф мог остаться при формальностях, но не сейчас. Не тогда, когда враг дрожал перед ним, когда солнце поэзии заливалось горькими слезами, невольно мучая и самого Александра Христофоровича. Тяжело смотреть на чужие проблемы не с точки зрения закона, а с человеческой, искренней стороны. Была ли она у Бенкендорфа? Он так и не спросил себя.       — Александра, — тихо обратился он. Женщина, поддавшись эмоциональному всплеску, повернулась к Бенкендорфу и бросилась ему на шею. Дурная! Ещё один слёзный вздох сорвался с губ поэтессы. Бенкендорф высоко поднял брови, вздрогнув, затем обвил Пушкину своими крепкими руками, желая успокоить, а не привычно запугать или осадить. Не сейчас, когда она искала в нем спокойствие. Вечно задорная Александра, любящая риск и азарт, предпочитавшая жить моментом, таяла хрупкой свечкой в руках того, кто когда-то показал, что значит быть творцом в мире запретов.       — Простите меня, Александр Христофорович, — прошептала поэтесса, утыкаясь носом ниже плеча графа. «Простите за бунтарство, за внутреннюю страсть к делу жизни, за искреннее желание быть собой, быть пророком для людей», — Пушкина желала продолжить свою странную исповедь, но молчала, пока цензор обнимал её.       — Александр Христофорович, Вы сможете когда-нибудь простить меня?..       — За что? — в голосе мелькнуло искреннее недоумение.       — За все, — отрезала Пушкина. — За протесты, за проказы, дуэли, безрассудство… «И за то, что не ценила свою жизнь». Ладонь графа скользнула со спины девушки, обхватила ее щеки. Бенкендорф заглянул в серые заплаканные глаза. Бедная, бедная Александра… Мужчина продолжил успокаивающе обнимать Пушкину, тяжело вздыхая. Душа разрывалась от чувств, которые он хранил втайне даже для себя: позорно жандарму любить замужнюю, позорно любить бунтовщицу, которая идет наперекор приказам и идеям. Позорно раскрывать себя настоящего, имея репутацию иного человека.       — Я простил Вас еще тогда, на Черной речке, Пушкина. Он знал, что поступил правильно, дав Александре Сергеевной второй шанс.