Часть 33

Почти глубокая ночь. Пока родители спали, Эбби лежал в наполненной ванной, под холодной, почти ледяной водой. Всё его тело погрузилось в жидкость, и лишь голова, прислонённая к краю, оставалась на воздухе. Как и сказал Первый, холод хоть немного, но утешал жгучую боль. Тело тряслось мелкой дрожью от холода, но как и предсказывал наставник, ледяная вода позволяла ожогам — покрывавшим половину туловища, руки и ноги — хоть ненадолго утихнуть, заглушая невыносимое жжение до терпимого, ноющего холода. Эбби приподнял руку и повернул голову, чтобы посмотреть на повреждённую кожу. Ожоги были странными. Они отличались от ран после обычного огня — это было очевидно, ведь его опалил не пламень, а сгусток чистой энергии. Но всё же, они были уж слишком болезненными. Обычные ожоги после драки с монстрами в лесу, на руках, уже почти зажили, оставив лишь розоватые следы. А вот повреждения от той атаки, за то же время, уменьшились лишь незначительно. Волдырей не было — энергия выжгла мгновенно, не дав коже среагировать привычным образом. Но ярко-красные, почти багровые участки, покрытые мелкими, сочащимися трещинами и открытыми ранами, остались, пульсируя жаром даже под ледяной водой. Эбби скалил зубы, тихо мыча сквозь сжатые губы, чтобы никто в спящем доме не услышал его стон. Каждый вдох отзывался жгучей болью в боку, каждый поворот головы — острым спазмом по обожжённой коже спины. В тишине ванной, нарушаемой лишь тихим плеском воды, прозвучал мысленный голос Первого, спокойный и твёрдый: — Терпи. Сильным станешь. Эбби, с трудом разжимая челюсти, выдавил мысленный ответ, полный отчаяния: — Долго ещё?.. Ответ пришёл без колебаний, как простая констатация факта: — Если будешь мне помогать, займёт часов восемь. Эбби стиснул зубы снова, сжимая кулаки под водой. Восемь часов этой выворачивающей наизнанку боли. Мысль казалась невыносимой, но тень школьного охранника с улыбающимся монитором, образ той ужасной женщины с непробиваемыми волосами — всё это было куда страшнее. Он медленно выдохнул, выпуская пузырьки воздуха в воду, и мысленно проговорил, сдаваясь: — Что делать? — Ты чувствуешь боль по всему телу, — начал объяснять Первый, его голос звучал как инструкция по сборке сложного механизма. — Она разлита, бесконтрольна, захватила всё твоё внимание. Попробуй почувствовать её не везде сразу, а в конкретной части тела. Сконцентрируй, сделай её острой точкой, а не размытым пятном. Эбби прикрыл глаза. Вначале ничего не получалось. Боль была единым, огромным чудовищем, которое пожирало его целиком. Она ныла в боку, жглась на руке, пульсировала в ноге — всё одновременно, сливаясь в один оглушительный рёв нервных окончаний. Но он не сдавался. Он дышал, следуя когда-то усвоенному ритму — глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. Он представлял себе эту боль не как врага, а как дикое, необъезженное стадо, разбежавшееся по полю. И его задача — собрать его в один загон. Медленно, с невероятным усилием воли, он начал «сокращать радиус». Он перестал бороться с болью в ноге, позволил ей быть, но мысленно отодвинул её на второй план. Сфокусировался на руке. Только на руке. На жжении кожи от запястья до локтя. Он вслушивался в это жжение, изучал его границы, его интенсивность. И понемногу, как будто повинуясь его воле, разлитая по всему телу агония начала отступать от других участков, словно стекая к этому выбранному месту. Боль в руке стала острее, яснее, почти осязаемой, но зато в боку и ноге она ослабла, превратившись в далёкий, глухой фон. Это был первый, мучительный шаг к контролю. Шаг к тому, чтобы не быть просто жертвой боли, а стать тем, кто, пусть и ценой невероятных усилий, может ей управлять. В ледяной воде ванной, в глубокой ночи, Эбби начал свою самую странную и болезненную тренировку — тренировку по укрощению собственного страдания. После этого он услышал следующую инструкцию, звучавшую как приказ и надежда одновременно: — А теперь сконцентрируйся. Направь туда ману. Не гаси боль, а наполни повреждённую плоть ею. Эбби, всё ещё удерживая фокус на жгучей боли в руке, повиновался. Он снова обратился внутрь себя, к тому резервуару странной силы, что пульсировал где-то в глубине груди. В отличие от яростных выбросов в бою, теперь он пытался извлечь её медленно, осторожно, как струйку тёплого масла. Он мысленно представил, как эта фиолетовая энергия, тугая и живая, стекает по внутренним каналам его тела, направляясь точно в эпицентр боли — в обожжённую кожу и мышцы предплечья. Сначала ничего не происходило, лишь боль продолжала жечь. Но потом, через несколько долгих минут концентрации, он почувствовал это. Не исцеление, а изменение. Боль не исчезла, но её характер начал меняться. Острый, разрывающий жар стал глуше, как будто его начали заливать густой, прохладной субстанцией. На смену невыносимому горению пришло странное, глубокое покалывание, будто миллионы крошечных иголочек аккуратно работали внутри тканей. Это не было приятно, но это было иным — управляемым, осмысленным. Раны, конечно, не восстановились мгновенно. Красная, воспалённая кожа не затянулась чудесным образом. Но острая, парализующая агония отступила, уступив место тяжёлой, но терпимой ноющей усталости в повреждённом месте. Облегчение было настолько ощутимым, что волна истощения накрыла его с головой. Напряжение, державшее его в сознании сквозь боль и холод, начало рассыпаться. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Чувство «слегка полегчало» превратилось в «можно хоть на секунду перестать бороться». Он больше не сопротивлялся. В один момент, когда холод воды уже почти не чувствовался, а покалывание в руке слилось с общим гулом усталости, его глаза сомкнулись. Глубокий, беспробудный, защитный сон забрал его, пока его тело, всё ещё погружённое в ледяную воду, продолжало свою тихую, медленную битву за восстановление под спокойным наблюдением древнего духа.

***

Эбби находился в белом пространстве. Бескрайнем, бездонном, лишённом каких-либо ориентиров, как внутренность гигантского светящегося шара. С его телом всё было в порядке — ни ожогов, ни ран, ни усталости. Он был облачён в простые, струящиеся белые одеяния, мягкие и невесомые. Он шёл вперёд, но куда бы ни смотрел или ни оглядывался, везде была одна и та же ослепительная, нематериальная белизна. Не было ни конца, ни края, ни верха, ни низа. В один момент, когда он попытался всмотреться вдаль, пытаясь найти хоть какую-то точку отсчёта, он почувствовал резкое, обжигающее сжение в ногах, будто его ступни коснулись раскалённой плиты. Он инстинктивно отпрыгнул назад и посмотрел вниз — с ногами было всё хорошо. Но то, что он увидел перед собой, заставило его кровь похолодеть. Он стоял у самой границы. Его белая сторона пространства резко, как по лезвию ножа, обрывалась. Дальше начиналось чёрное пространство. Не просто тень или отсутствие света, а плотная, вязкая, абсолютная тьма, которая, казалось, не просто поглощала свет, а пожирала саму его сущность. Граница между белым и чёрным была чёткой, незыблемой и отталкивающе неправильной. Заворожённый и охваченный леденящим страхом, Эбби медленно протянул руку к этой тьме. Едва кончики его пальцев пересекли невидимую грань и оказались в чёрной зоне, его пронзила волна агонии, в тысячу раз более острой, чем ожог от лазера. Это была не просто физическая боль, а будто сама материя его существа, его душа, отвергалась, разлагалась и сгорала при контакте с этой пустотой. Он вскрикнул и дёрнул руку обратно, но звука не было. На пальцах не было ни ран, ни дыма, но в них осталось глухое, фантомное жжение, память о полном уничтожении. И тогда, вглядываясь в пучину, он увидел фигуру. Сначала она была едва различима — тёмный силуэт, напоминающий подростка, стоящий неподвижно, будто наблюдая за ним с самого начала. Они просто смотрели друг на друга через пропасть света и тьмы, но затем тень сдвинулась. Она не шагнула — она поплыла вперёд, медленно и неестественно ровно, и остановилась в нескольких метрах от границы, всё ещё оставаясь полностью поглощённой тьмой. Ничего нельзя было разглядеть — ни лица, ни черт, ни даже очертаний тела. Только абсолютно чёрный, двумерный силуэт на фоне ещё более чёрной пустоты. Но было кое-что, что выделялось в этом мраке с леденящей душу ясностью — его улыбка. Не лицо, не губы — а сам оскал. Сверкающий, ослепительно-белый, состоящий из множества слишком острых, идеально ровных зубов. Эта улыбка не была прикреплена ни к чему — она просто висела в темноте, огромная и неестественная, единственная деталь во всём этом ничто. И она светилась своим собственным, холодным, враждебным светом. Эбби напрягся, каждый мускул в его бесплотном теле сжался в ожидании удара. И тогда силуэт заговорил. Голос был странным — не громким, но раздававшимся сразу везде, будто само пространство вибрировало. Он звучал как шёпот, эхом отражающийся в пустом черепе. — Значит, это ты у нас… будущий Свет?.. Пауза повисла тяжёлым, давящим грузом. Белые зубы в темноте, казалось, сверкнули ещё ярче. — Интересно… И затем тьма расмеялась. Это не был смех в привычном понимании. Это был звук, от которого задрожало само белое пространство. Резкий, скрежещущий, полный чистого, нечеловеческого веселья и глубочайшего презрения. Он не просто бил по ушам — он проходил сквозь голову Эбби, выскребая сознание изнутри, впиваясь в самые глубины его существа. Эбби в ужасе вцепился пальцами в виски, но это не помогало — кошмарный хохот звучал внутри него, становясь частью его самого, эхом, которое грозилось никогда не смолкнуть. Он был один на один с этим смехом и с этим ослепительно-белым оскалом в непроглядной тьме.

***

Эбби резко открыл глаза и дёрнулся всем телом, как от удара током. Вода в ванной всплеснулась тяжёлой волной, ударившись о фарфоровые стенки, но, к счастью, не перелилась через край. Резкий, реальный холод окончательно вырвал его из плена кошмара. Но кошмар не отпускал полностью. Тот леденящий, скрежещущий смех всё ещё отдавался в его голове глухим, навязчивым эхом, будто вчерашний сон оставил после себя настоящие шрамы в сознании. Он сел, тяжело дыша, чувствуя, как стекающая с него вода кажется внезапно ледяной. В этот момент в его сознании, спокойно и буднично, прозвучал голос Первого: — Доброе утро. Эбби моргнул, с трудом переводя взгляд с белой поверхности ванны на запотевшее окно, за которым действительно пробивался сероватый свет раннего рассвета. — Утро?.. — прохрипел он, голос был хриплым от долгого молчания и напряжения. — Да, утро, — подтвердил Первый. — Ты проспал несколько часов. Эбби удивился, осознав этот факт. Он уснул в ледяной воде, в агонии, и просто… выключился до утра. Тело, доведённое до предела, нашло способ восстановить силы даже в таких условиях. Он посмотрел на свою руку — ту самую, на которой концентрировался. Красные, воспалённые участки всё ещё были видны, но края ран казались чуть менее рваными, а сама кожа — не такой ярко-багровой. Боль тоже изменилась: из острого, режущего жара она превратилась в глубокую, терпимую, но всё равно всепоглощающую ноющую ломоту, которая, казалось, проникла в самые кости. Первый, словно читая его мысли или просто оценивая прогресс, произнёс: — Ещё три часа… нужно продолжать. Эбби молча кивнул. Спорить было бессмысленно. Он ухватился руками за холодные края ванны и, преодолевая скованность в мышцах и новый приступ боли при движении, начал медленно вылезать из воды. По его коже побежали мурашки от контраста температур — тело, долго находившееся в ледяной воде, теперь ощущало воздух ванной комнаты как тёплый, почти жаркий. Каждая капля, скатывающаяся с обожжённых участков, вызывала новое, странное покалывание. Он стоял, пошатываясь, на кафельном полу, оставляя мокрые следы, и смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Измождённое лицо с тёмными кругами под глазами, мокрые, слипшиеся волосы, и тело, покрытое багровыми пятнами, похожими на карту неведомых земель страданий. Но в глазах, несмотря на усталость и отголоски ночного кошмара, уже не было прежней паники. Была усталая, тяжёлая решимость. Но сейчас — школа, уроки, притворство обычной жизни, и где-то там, в тени, улыбающийся охранник с монитором вместо глаза и женщина с волосами-щитом. Но сначала — эти три часа. Эбби стоял посреди своей комнаты, медленно протираясь грубым полотенцем. Вода с тела стекала, смешиваясь с каплями пота, вызванного болью. Он внимательно, с медицинской отстранённостью, осмотрел свои раны. Они не зажили — это было очевидно. Но яростный, багровый цвет немного спал, превратившись в более тёмные, вишнёво-красные пятна и полосы, обведённые воспалённой розовой каймой. Кожа на этих участках была горячей на ощупь и странно блестящей, будто её покрыли лаком. Зрелище было отталкивающим и слишком личным, чтобы его демонстрировать. Поэтому он взял рулон чистых бинтов и начал методично, туго обматывать повреждённые места: предплечье от запястья почти до локтя, бок от нижних рёбер до бедра, икры ног. Белая хлопковая ткань скрывала самые явные следы, делая его похожим на неудачливого спортсмена после тяжёлой тренировки, а не на жертву столкновения с энергетическим оружием. Затем он принялся надевать школьную форму — отутюженную белую рубашку, строгий пиджак, брюки. Каждое движение давалось с трудом: ткань натирала обожжённую кожу под бинтами, ремень давил на чувствительный бок. Но он терпел, привыкая к этому новому, постоянному фону дискомфорта. И пока он одевался, в голове крутилась другая, более приземлённая, но от этого не менее острая проблема: одежда. Он мысленно перебирал свой «боевой гардероб»: 1.Спортивная форма — безнадёжно пропиталась гоблинской кровью после того первого подземелья. Отстирать её было невозможно, и он с облегчением выбросил тот комок липкой, вонючей ткани. 2.Накидка с чёрными штанами — подгорели и порвались в схватке со слизнем в канализации. 3.Вчерашняя толстовка и штаны — фактически уничтожены энергетическим зарядом. Часть испарилась, часть обуглилась, превратившись в лохмотья. Такими темпами, сухо констатировал он себе, у меня не останется одежды вообще. А что сказать родителям? «Мама, папа, я, пока вас не было, сражался с монстрами из другого измерения и испортил всю свою повседневку»? Да они либо отправят его к лучшим психиатрам города, либо зададут такие вопросы, на которые у него нет безопасных ответов. Нужно найти способ заработать на одежду. Но обычные подростковые подработки в его мире отпадали — у него не было ни времени, ни сил, ни возможности объяснить частые исчезновения. Единственный способ — это деньги из другого мира, из Тасмодея. Серебряные монеты, лежащие сейчас на дне его ящика, были реальным решением. Но как их обменять? Как купить здесь, не привлекая внимания, простые штаны и толстовки, которые не вызовут вопросов? Это была задача на будущее, головоломка, которую предстояло решить. Но сейчас — главное школа. Серые стены, строгие лица учителей, вечный страх провала, притворство обычного, ничем не примечательного ученика. Сегодня ему предстояло играть эту роль с обожжённым телом под формой, с эхом ночного кошмара в голове и с тяжёлым знанием того, что один из, казалось бы, самых дружелюбных людей в этой школе может стрелять по нему из оружия. Эбби вздохнул, поправил галстук перед зеркалом, скрывая последний намёк на бинт под манжетой рубашки. Его отражение смотрело на него усталыми, но твёрдыми глазами. Простая, серая рутина внезапно стала самым сложным испытанием из всех. Он взял рюкзак и вышел из комнаты, натянув на лицо привычную маску безразличия, за которой теперь скрывалось нечто неизмеримо большее, чем просто подростковая апатия.

***

Эбби снова материализовался в знакомом переулке за углом от школы, в последнюю секунду перед тем, как на улице могли появиться люди. Он резко вдохнул, поправил рюкзак на плече и, стараясь сделать вид, что просто вышел из-за угла, направился к воротам. Его шаги были медленными, чуть скованными — бинты под одеждой натирали, а каждое движение отзывалось глухой болью. И там, на своём привычном посту у входа, как ни в чём не бывало, стоял он — мистер Баррель. Высокий, в своей белой кепке, с невозмутимым видом и той самой, теперь леденящей душу, улыбкой. Он махал рукой проходящим ученикам, его квадратный монитор вместо левого глаза светился дружелюбным смайликом :). Их взгляды встретились. Баррель, узнав Эбби, широко и гостеприимно помахал ему, как делал это каждое утро. Инстинкт, привычка и волнение смешались в груди Эбби. Он натянул на лицо ответную улыбку, кривую и ненатуральную, и тоже помахал в ответ, изо всех сил пытаясь стереть из памяти вчерашний образ. Но именно в этот момент, когда он махал, он понял свою ошибку. Он поднял и махал именно правой рукой — той самой, что была туго перебинтована от запястья до локтя. Белый хлопок резко выделялся на фоне тёмного рукава пиджака. Эффект был мгновенным. Приветливая улыбка на лице Баррела не исчезла, но замерла, став вдруг неподвижной, как маска. Его взгляд, обычно скользящий по толпе, прилип к бинтам. Смайлик на мониторе мигнул и сменился на нейтральный :|. — Эй, Эбби, — голос Баррела прозвучал так же ровно и добродушно, но в нём теперь чувствовалась лёгкая, острая как лезвие нота любопытства. — Что это у тебя с рукой? Испуг, холодный и липкий, сжал горло Эбби. Мозг заработал на пределе, выхватывая первое же правдоподобное объяснение из хаоса мыслей. — А, это… — он замялся, делая вид, что смущён. — Да так, случайно обжёг руку... На кухне... Он произнёс это слишком быстро, слишком поспешно. Баррелб не отвечал несколько секунд, которые показались вечностью. Он просто смотрел. Его взгляд, обычно рассеянный, теперь был пристальным, изучающим. Он скользнул с бинтов на лицо Эбби, будто сверяя детали, а затем снова вернулся к руке. — Обжёг, говоришь? — повторил он. Его голос был тихим, почти задумчивым, но в нём не было ни капли прежней панибратской теплоты. Это был голос констатации, голос того, кто фиксирует несоответствие. Эбби почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Ему нужно было уйти, сейчас же. — Да! — почти выкрикнул он, уже отворачиваясь и делая шаг в сторону дверей. — Всё в порядке! Уже почти прошло! И, не дожидаясь дальнейших вопросов, он тут же ушёл, почти вбежав в здание школы, оставив Барреля стоять на своём посту. Охранник не пытался его остановить. Он просто продолжал смотреть ему вслед, его неподвижная улыбка и нейтральный монитор теперь казались самой страшной вещью на свете. Простой вопрос об ожоге прозвучал не как забота, а как первая тихая нота в только что начавшемся, смертельно опасном расследовании. И Эбби понимал, что его ложь была слишком хрупкой, а наблюдатель — куда более проницательным и опасным, чем он мог предположить.